Тень каравеллы
Шрифт:
Пока Диночка решала задачи, Гриша сделал нам бутерброды из горбушек и маргарина. Сейчас я вытащил их из сумки, сдернул газетную обертку.
– На! Гриша сказал: сухой паек, как на позициях…
10. Театр теней в мировом пространстве
Паек повысил наше настроение. Мы дружно жевали и вели разговор, что Гриша и Диночка – хорошие люди и очень будет здорово, если поженятся.
Но последние крошки были съедены, и грусть подкралась опять.
Парта,
Форик поднял над головой ладони, сцепленные большими пальцами. На стене возникла тень орла. Он лениво, но хищно шевелил крыльями с растопыренными перьями.
Я тоже сцепил и согнул пальцы – получился зайчонок. Орел неторопливо взмыл и нацелился на зайчонка клювом. Зайчонок перепуганно задрыгал лапами и удрал в тень парты. Орел недоуменно замер в полете, превратился в петуха и кукарекнул.
Мы засмеялись и придвинулись друг к дружке плотнее. Форик сказал уютным шепотом:
– Давай сделаем театр теней…
– Давай. Сейчас?
– Да нет, не такой. Настоящий. Я про него в журнале «Затейник» читал. Это очень просто. Надо только чистую бумагу натянуть на рамку. А потом вырезать из картона фигурки всякие. И деревья, домики, башни старинные… ну, все, что хочешь…
– Декорации.
– Ну да! Ставишь лампу и показываешь тени на бумаге, на просвет! Получается как кино! Даже лучше! Потому что в кадриках ничего изменить нельзя, а тут что придумаешь, то и можешь показать.
– Давай! Можно сделать кино о Змее Горыныче, про которого Чижик сказку сочинил!
Забегая вперед, скажу, что вскоре мы такой театр смастерили. И даже показали свой фильм (или пьесу – называйте как хотите) про Ивана-царевича, который летал на прирученном трехголовом змее, третьеклассникам Дины Львовны. И заслужили аплодисменты. Это было на новогоднем утреннике… Но почему-то увлечение театром теней оказалось у нас недолгим. Показывать кадрики из фильмов нравилось нам больше. Такова уж, видимо, великая власть киноискусства.
Впрочем, все это было после. А сейчас, в пустом классе с жужжащими лампочками, мы радовались, что вот придумалось у нас новое замечательное дело!
– И Чижик обрадуется!
– Надо к нему завтра зайти, – решил Форик. – Скажем, чтобы поскорее рисовал и вырезал артистов. Он же такой художник…
– Ага! А то он совсем от скуки измучился…
Я из пальцев сделал птичью головку, левой ладонью обхватил правое запястье. Опять получилась тень.
– Смотри, это бедный Чижик с замотанным горлом.
Форик стал разглядывать тень. Сочувственно. И, по-моему, чересчур долго и пристально.
Вдруг он сказал:
– Странно, да?
– Что?
– Ну… Чижик там, дома, а тень его здесь…
– Но…
Мне стало почему-то неловко. Словно сделал Чижику что-то неприятное. Вроде как подглядывал за ним без спросу. Я быстро положил руки на парту.
– Все равно. Получается, что его… тень…
Форик указательными пальцами потер щеки, глянул на меня, сдвинув коротенькие брови. Повторил напряженно: – Получается, что его… хоть чуть-чуть. Потому что ты ведь именно его показывал сейчас…
У меня – холодок по спине. Словно незримая колдовская нить протянулась отсюда к Чижику. Может, он там, у себя, в уютной своей кровати с блестящими шариками на спинках, почуял наши мысли? Я хотел даже прошептать эту догадку, но Форик вдруг сказал о другом:
– А кино – это ведь тоже тени. Верно?
– Почему? – спросил я машинально.
– Разве не понятно? Тень – это же чей-то отпечаток на свету. Ну и в кино – тоже. Люди отпечатались на кинопленке, и все дела…
Я согласился, что, пожалуй, это так.
– Я про это уже много думал, – тихо сказал Форик. – Про такие вот тени…
У меня почему-то – вновь холодок.
– Ну и что? – прошептал я.
– Все-таки между простой тенью и кино есть разница…
– Конечно, есть! – воскликнул я с облегчением. – Тени – они ведь сплошь темные. А в кино – там же полная картина, как на фотографии…
– Это не главная разница, – негромко и строго возразил Форик. – Совсем не главная. А главная знаешь какая?
Я молчал. Не успел догадаться.
– Простые тени не отрываются, – с непонятной грустью объяснил Форик. – Ни от людей, ни от деревьев, ни от чего… А в кино они – оторванные. Сами по себе. Они… живут… Включается аппарат, и начинается жизнь. Уже не связанная с теми, чьи они тени. Снова и снова…
– Но это же… не по правде жизнь.
– Откуда мы знаем? – насупленно прошептал Форик.
– Мы же не можем залезть в экран и проверить: по правде там все или нет… Ведь видится-то совсем как настоящее…
Неуют пустого класса сделался тревожным, и мне очень захотелось домой. И еще стало вдруг жаль Форика. Непонятно почему. Была в его словах неясная жалоба. Я не знал, что ответить.
А дальше… дальше я услышал от Форика – от пятиклассника Усольцева – то, что достойно взрослых мыслителей, озадаченных загадками человеческого бытия:
– Если эти тени, которые в кино, живые, то… может, мы тоже чьи-то тени? Ты про такое же думал?
Я про такое не думал. Никогда. Я – это был я. Настоящий, живой, весом в тридцать кагэ, с тонким шрамиком на подбородке и стрижкой полубокс с челкой. С кирзовой сумкой на ремне, с дневником в этой сумке, с двойкой по арифметике в этом дневнике (тоже, к сожалению, настоящей). Если по правда говорить, то я находился как бы в самой середине мира. Как же я мог быть чьей-то тенью?