Тень каннибала

Воронин Андрей Николаевич

Сам того не осознавая, Тюха готов был следовать за Колдуном, куда бы тот его ни повел, в точности как детишки за Гаммельнским крысоловом в жутковатой истории, которую однажды рассказал ему Ярослав Велемирович.

На голую Тюхину спину спикировал комар, потом еще один, потом целых три кровососа вонзили в него свои шпаги по самые глаза и принялись жадно сосать. Тюха зашипел, выматерился и принялся с треском хлопать себя по спине ладонями. Только теперь он заметил, что стало смеркаться. Воздух сделался темно-голубым и прохладным, и в нем тучами звенело вышедшее на охоту голодное комарье. Последние отдыхающие спешно покидали насиженные места, унося с собой свое барахло.

Тюха

торопливо закурил, чтобы отогнать хотя бы часть наглых кровопийц, и стал натягивать джинсы. Пятый уже зашнуровывал кроссовки, тоже дымя как паровоз.

— Ну что, Тюха, — сказал он, — ты прямо к своему Колдуну? Ты там смотри, поосторожнее с ним, а то оглянуться не успеешь, как он тебя того… оприходует.

Он сделал красноречивое движение бедрами, одновременно махнув руками назад, словно отталкиваясь лыжными палками.

— А потом сожрет, — продолжал он, отмахиваясь от комаров. — С хреном. Или с кетчупом.

— Пошел ты на…, - сказал ему Тюха. — Ты сам-то идешь?

— К Колдуну или туда, куда ты меня послал? — уточнил Пятый. — Туда не пойду, не та ориентация. А к Колдуну заскочу чуток попозже, когда все соберутся.

— Только ты не опаздывай, — нахмурился Тюха. — Колдун не любит, когда во время сеанса кто-нибудь вламывается.

— Ты куда меня послал? — спросил у него Пятый. — Адрес хорошо помнишь? Вот сам туда и иди вместе со своим трахнутым Колдуном, понял? Он еще учить меня будет, валенок сибирский…

Они разошлись весьма недовольные друг другом, — впрочем, как всегда в последнее время.

Через двадцать минут Тюха уже звонил в знакомую дверь. В глубине квартиры раздались неровные шаги, защелкали отпираемые замки, забренчали цепочки, и дверь открылась.

Колдун уже успел переодеться для сеанса. На нем был его дурацкий, в общем-то, длиннополый угольно-черный сюртук с глухим стоячим воротом, который, как ни странно, сидел как влитой и смотрелся очень торжественно, черные кожаные штаны и тяжелые ботинки с квадратными носами. Обе цепочки и золотая, и стальная — висели поверх сюртука, ярче обычного сверкая на темном фоне.

— Здравствуй, — кривя в жутковатой приветственной улыбке изуродованный рот, сказал он Тюхе и сделал приглашающий жест рукой, на которой сверкал золотой перстень-змея. — Ты, как всегда, первый Проходи.

Тюха вошел. Хозяин запер за ним дверь.

— Время еще есть. Может быть, перекусишь? — как всегда, предложил он.

— Спасибо, я только что поел, — как всегда, соврал вечно голодный Тюха.

Голод голодом, но до того, чтобы угощаться чем бы то ни было в этом доме, он еще не дошел.

Глава 9

Минут через пятнадцать после того, как Тюха уселся на свое обычное место на мягком плюшевом диване, в дверь позвонили. Это означало, что вечернее сборище начинается. Козинцев вежливо извинился перед Тюхой — он всегда извинялся, — встал и направился в прихожую, хромая и с сухим шелестом потирая ладони.

Пока его не было, Тюха извернулся на диване винтом и потрогал висевший на стене длинный кинжал с острым как бритва обоюдоострым лезвием и тяжелой рукояткой черненого серебра.

— Не порежься, — донеслось из прихожей.

Тюха дернулся, как гальванизированная лягушка, и сел прямо, борясь с сильнейшим желанием перекреститься. Сердце у него билось где-то в глотке, словно он только что пробежал километров пять во весь опор. Какого черта?! Дверной проем был завешен плотной бордовой портьерой, в которой, как бы небрежно ее ни опускали, никогда не оставалось ни единой щелочки. Тюха проверял это неоднократно и точно знал, что видеть его, находясь в прихожей, Колдун просто не мог. Так какого черта, в самом

деле?! Он что, действительно колдун? Пятого бы сюда, пускай бы сам убедился, а то ему все шуточки…

В прихожей защелкали замки, звякнула дверная цепочка, и сразу же забубнили голоса. Тюха посмотрел на часы. Конечно же, это явился Морозов, которого Пятый очень метко окрестил Отморозовым. Он действительно был какой-то отмороженный, весь не от мира сего, словно его регулярно били по голове пыльным мешком. Этот тип таскался на каждый сеанс, жадно ловя каждое слово Козинцева и глядя ему в рот с таким вниманием, словно ждал, что оттуда вылетит птичка. Пятый считал, что Отморозов — просто пассивный педераст, без памяти влюбленный в Колдуна. У Пятого все были педерастами, но в данном случае Тюхе казалось, что его приятель прав. Что-то такое, голубоватое, в Отморозове, несомненно, было. Впрочем, что-то такое было и в Колдуне, но Тюха старался этого не замечать, чтобы не наживать себе лишних проблем, которые впоследствии непременно пришлось бы мучительно обдумывать и решать. Незаметно для себя Тюха начал понемногу умнеть, но он еще не успел поумнеть настолько, чтобы сломя голову бежать подальше от этой квартиры.

Морозов-Отморозов вошел в комнату и боком, неловко поклонился Тюхе, глядя при этом куда-то в угол. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Отморозов считал Тюху отпетым хулиганом и до смерти его боялся. Очки с толстенными стеклами криво сидели на его заметно свернутом набок носу, на безвольных вялых губах блуждала кривая полуулыбка, и весь он был какой-то кривой и извилистый, бледный, белобрысый, анемичный и словно пылью припорошенный. Лет ему было не то под тридцать, не то уже за сорок — точнее не скажешь, не заглянув в паспорт. Клетчатый пиджак поверх серой майки болтался на нем, как на огородном пугале, а новенькие джинсы в сочетании с сиротскими сандалиями смотрелись примерно так же, как седло на корове. Неслышно ступая по пушистому ковру, он пересек комнату и скромненько опустился на самый краешек дивана подальше от Тюхи, комкая в ладонях какие-то свернутые в трубочку густо исписанные листки. Увидев эту писанину, Тюха сразу загрустил: сегодня должны были состояться очередные поэтические чтения. Отморозов был, в общем-то, вполне безобидным придурком, если бы не его манера изводить всех неимоверно занудными виршами собственного сочинения. Тюха, например, не понимал и половины слов, которые Отморозов использовал в своих опусах. Там были какие-то осмосы, девиации, эфиры и зефиры, повергавшие несчастного Тюху в состояние полного ступора. Читал Отморозов запинаясь, с трудом разбирая собственный почерк, но при этом с подвыванием, как настоящий поэт, — в его понимании, разумеется. Пятый, в отличие от Тюхи, получал от стихов Отморозова огромный кайф. Он говорил, что согласился бы платить за то, чтобы только посмотреть на такого придурка, а тут смотри сколько влезет и притом совершенно бесплатно.

Почти сразу же вслед за Отморозовым явилась толстая тетка, имя которой Тюха никак не мог запомнить. На сеансах она в основном молчала и глупо хлопала глазами, упорно борясь с одолевавшим ее сном. Тюха никак не мог взять в толк, зачем она сюда таскается, а Пятый полагал, что эта «секс-бомба» надеется закадрить здесь какого-нибудь лоха — того же, Отморозова, к примеру, — и дуриком выскочить замуж.

Толстуха величественно приземлилась на диван между Отморозовым и Тюхой. Тюхе показалось, что диван, как живой, присел под ее тяжестью и протяжно вздохнул. От тетки со страшной силой тянуло духами, потом и нездоровым теплом разгоряченного тела. Тюха отодвинулся от нее подальше, не слишком стараясь, чтобы это вышло незаметно.