Тень каннибала
Шрифт:
Все время, пока его везли в отделение, пока тянулась утомительная процедура оформления бумаг и снятия первичных показаний, гражданин Козинцев вежливо и слегка иронично улыбался. Улыбался он и во время допроса. Впрочем, вполне возможно, что это только казалось из-за шрама, который оттягивал кверху левый уголок его рта.
Полковник Сорокин оказался прав: взять гражданина Козинцева голыми руками не удалось. Он был готов сотрудничать, он шутил, хихикал и потирал руки, он был несказанно удивлен своим задержанием и тем, что сотрудники милиции, оказывается, верили досужим сплетням о людоеде, который якобы завелся в микрорайоне, и он ни в какую не желал впадать в истерику и раскалываться. Он
А сутки спустя, ранним утром двадцать седьмого мая, в микрорайоне был обнаружен очередной труп — десятый по счету из тех, что удалось обнаружить. На сей раз убийство произошло не в лесу и не в подвале, а прямо в лифте одного из стоявших ближе к центру микрорайона шестнадцатиэтажных домов. Но почерк был тот же, и несчастная женщина, первой попытавшаяся войти в лифт в то утро, неделю отлеживалась дома, включив в квартире весь мыслимый свет и не принимая внутрь ничего, кроме лошадиных доз валерьянки и корвалола.
Когда полковнику Сорокину доложили об этой находке, он сквозь зубы выругался нехорошими словами и после минутного размышления сказал:
— Хорошо. Этим вашим Козинцевым я займусь сам. Лично.
В устах полковника Сорокина это было не такое уж частое заявление. Оно означало, что над гражданином Козинцевым неумолимо сгущались тучи.
Глава 7
Домой он возвращался в подавленном настроении. Суточный ритм был нарушен, и биологические часы, стрелки которых грубо передвинули немытым пальцем, тикали как попало, ежеминутно сбиваясь с такта. Трясясь сначала в метро, а потом в набитом до отказа, раскаленном и душном автобусе, он то впадал в тяжелую полудрему, то снова просыпался, обводя обступивших его плотным частоколом пассажиров ненавидящим взглядом сквозь темные стекла очков.
Ему было дурно от близости такого количества разгоряченных, затянутых в пыльную ткань, сочащихся потом и испускающих чудовищный букет самых разнообразных запахов тел. Бледная, загорелая, поросшая волосами или, напротив, совершенно безволосая, дряблая и тугая, молодая и старая плоть обступала его со всех сторон, прижималась, наваливалась и дышала нездоровым теплом. Он всей душой ненавидел эти редкие моменты, когда обстоятельства вынуждали его оказываться в самой гуще человеческого стада; в такие минуты абстрактная любовь к ближнему бессильно опускала руки и отступала, уступая место нарастающему раздражению. О боги, как же трудно было любить этих людей!
Хуже всего было то, что в такие моменты, когда они собирались вместе, он ничем, абсолютно ничем не мог им помочь. Толпа самодовольна и самодостаточна, и одиночка, пытающийся открыто противопоставить себя этому тысячеглавому монстру, заранее обречен на гонения и мучительную смерть. А толпу ничем не проймешь. Иное дело — отдельно взятый человек. Большим усилием воли он заставил себя преодолеть отвращение и стал вглядываться в заполнявшую салон „Икаруса“ толпу, стараясь выделить из нее человека, который не только нуждался в помощи, но и был ее достоин. Это было сложно и даже мучительно, но, в конце концов, ему всякий раз приходилось проходить через это, когда он хотел сделать кого-то счастливым и разделить это счастье со своим избранником.
Процесс выбора действительно был сложным. Кто? В самом деле, кто? Вот эта толстуха с огромным, круглым, как глобус в планетарии, туго обтянутым шелковым сарафаном брюхом? Огромная обвисшая грудь, изуродованные варикозом ноги, широкое, лоснящееся
Или, может быть, вот этот — тощий, лысый, с огромным унылым носом на загорелом дочерна лице? В руке потертый портфель из натуральной кожи, на потной морщинистой шее строгий однотонный галстук — интеллигент… Интересно, где это он успел так загореть? У себя в конторе? Да нет, вряд ли. Наверняка на даче, с лопатой и граблями в руках, под присмотром фундаментальной, как пирамида Хеопса, горластой и непоколебимой супруги. Зачем ему помощь? Это давным-давно не человек, а обыкновенная рабочая скотина, которой суждено подохнуть лет через десять от разрыва не выдержавшего нагрузок сердца. Произойдет это почти наверняка все на той же даче — скорее всего, при попытке взвалить на плечо мешок картошки или стронуть с места до отказа нагруженную вонючим навозом тачку…
Бойкая старушенция в очках и с полным ртом железных зубов, навьюченная авоськами, из которых во все стороны выпирает какая-то вялая зелень… Этой можно было помочь лет пятьдесят, а то и все семьдесят назад.
Или этот — крепкий, широкий, квадратный, чуть ли не кубический, с гладко выбритым, похожим на крупный булыжник, непроницаемо надменным лицом и сверкающей лысиной? Сидит у окна и смотрит прямо перед собой ничего не выражающим взглядом, положив короткопалые, поросшие жестким черным волосом ладони на стоящий на коленях старомодный пластиковый кейс Пахнет от него дорогим одеколоном и хорошим табаком. И даже не вспотел… Этот все знает, все понимает и ничего не хочет. У него все схвачено и расписано до мелочей, все просчитано на двадцать пять ходов вперед. Не человек, а ходячий калькулятор с вакуумным насосом вместо сердца и парой микросхем в черепной коробке. Если ему и понадобится какая-нибудь помощь, то оказать ее сможет разве что хороший механик.
Он устало смежил горящие веки за темными стеклами очков. Подумать только, полный автобус народу, и ни одного человеческого лица! Рожи, морды, кабаньи рыла, потные куски несвежего мяса с мутными стекляшками лишенных выражения глаз…
«Не нужно было мне сегодня ехать в город, — подумал он. — Зачем я это сделал? Помнится, в тот момент мне казалось, что существует какая-то причина для этой поездки, но вот какая? Если бы вспомнить! Может быть, тогда сделалось бы хоть немного легче…» Что же это — начинаются провалы в памяти? Плохо. Это очень плохо — провалы в памяти. Он сейчас не в том положении, чтобы позволить себе роскошь не помнить, где был и что делал.
Это была правда. Он всей кожей, каждым нервным окончанием, каждой клеточкой своего тела ощущал приближение опасности. Охотники шли за ним по пятам, смерть летала над ним, сужая круги, и за каждым углом, за каждым деревом его подстерегала засада. До сих пор ему удавалось уходить от опасности, путая следы, но это не могло продолжаться бесконечно. Это было дьявольски тяжело: думать о вечном, помогать людям обрести покой и гармонию со Вселенной и при этом все время помнить о голодных псах, рыщущих в темноте у него за спиной.