Тень Хранителя

Фун Дэннис

Путешествие по морю к этому острову было опасным и трудным, но по сравнению с тем, что ему довелось пережить, это были детские игры. Как и по сравнению с тем, что он переживал теперь. В тени гигантских деревьев, заботливо сохраняемых вазя, он уже много дней

стоял словно в оцепенении перед могилой прадеда — Роуна Разлуки.

— Перед смертью своей Роун сказал Аитуне, что его самая заветная мечта, чтобы в один прекрасный день ты пришел на это место и прочитал в его память заупокойную молитву Негасимого Света. Ведь именно ради этого он и отдал свою жизнь.

— Не знаю… Не знаю, смогу ли я это сделать.

— У нас есть время, — ответил носитель традиций вазя с легким сердцем, с той же интонацией, которая часто звучала и в голосе его дочери. В словах его не слышалось и тени разочарования.

Дни неспешно сменяли друг друга, а Роун так и стоял у могилы прадеда, размышляя над тем, может ли он простить своему предку, что тот открыл снадобье, поверил Дарию… Ведь все это привело к неисчислимым бедствиям и несчастьям. И каждый день, когда он уже был почти готов простить прадеда, память рисовала ему картины Стоув, рыдавшей над Виллумом, пустые глаза Мабатан, сонмы мух, роившихся над бесчисленными телами мертвецов, жизни которых он знал лучше своей собственной.

Но однажды, когда он уже потерял счет дням, мысль о прощении соединилась у него в сознании с воспоминаниями, и он вдруг осознал, что на самом деле прощение и воспоминания — это единое

целое.

И тогда, склонив голову, Роун начал читать поминальную молитву, стремясь навсегда сохранить в сердце ее слова.

Чтоб любовь, что ты дарил, принесла плоды, Буду жить; Чтобы дух, что ты делил, пробуждал мечты, Буду жить; Чтобы свет, что ты зажег, в сердце жил моем, Буду жить; Буду жить, чтоб образ твой озарял мой дом.

* * *

Роун поднял с земли камень и положил его на самый большой валун из тех, что были навалены на могилу прадеда. Потом вздохнул и будто впервые почувствовал аромат хвои высоких елей, которым был напоен воздух.

Роун из Негасимого Света внимательно вслушивался в звуки песни, которую пел хор окруживших его белых сверчков, и с помощью Хутуми надеялся когда-нибудь понять ее смысл.