Тень души 3
Шрифт:
На завтрак была традиционная молитва, лепёшка, холодная жареная рыба, сухофрукты и вода. Мама сказала, что рыбы ещё останется на обед. Не, здорово, конечно…
Только порадоваться этому почему-то не получилось. Нам бы ещё хотя бы молока! А то Лариса вон какая бледненькая и худенькая.
После завтрака я отправился в гимнасий. Как бы. То есть вообще-то в гимнасий, только не прямо сразу, зашёл в общественные сады или городской парк. Там романтические юноши гуляли с девушками и читали им Гомера, философы размышляли о сути вещей, а государственные мужи отдыхали
А я ушёл подальше от центральных аллей и принялся работать с персонажем всерьёз. Серия упражнений в максимальном темпе, две минуты отдыха. Три цикла или полчаса, пока не стали дрожать руки и ноги. Потом долгая часовая медитация и ещё разок всё сначала.
На третий подход времени уже не хватило. Последним уроком сегодня закон божий, а его прогуливать никак нельзя. В гимнасий практически бежал, успел к началу перемены. Ребятишки меня будто не заметили.
Пришёл отец Никодим и позвал всех в класс. На его уроках самое главное было не уснуть. Рассказывал он добрым, спокойным голосом, к ученикам с вопросами не лез. Ребята морщили лбы, силясь понять, о чём говорит батюшка, и, боже упаси, не зевнуть. А я спокойно на него смотрел честными глазами, понять или запомнить что-то даже не пытался, вообще ни о чём не думал, наполняясь праной и направляя ци.
В конце урока ребята встали и торжественно провыли за батюшкой молитву во здравие базилевса. Отец Никодим отпустил класс и тем же монотонным голосом проговорил:
– Артемис, задержись.
Одноклассники, старательно на меня не глядя, вышли. Я подошёл к священнику.
– Давно ли ты исповедовался? – спросил он.
– В позапрошлое воскресенье, отче, – пробормотал я.
– Давно, – добродушно сказал батюшка. – Как на исповеди, скажи мне, зачем ты принёс в гимнасий листы и что в них записывал? Тебе это кто-то поручил?
Я отчётливо понял, что выдумывать нельзя категорически.
– Мне никто не поручал, а записывал всякий вздор, – смиренно ответил я. – Прости, батюшка, мне скучно ходить в гимнасий. Я подумал, что, если меня будут считать доносчиком, побоятся выгнать за прогулы.
До меня не сразу дошло, что это за звуки издаёт священник. Я несмело поднял глаза… он хихикал!
– Надеюсь, на законе божьем тебе нескучно? – ехидно уточнил священник.
– Вот только на твоём уроке нескучно! – искренне заявил я.
– Очень хорошо, – проговорил отец Никодим. – Тебе больше не нужно покупать дорогую бумагу и пугать почтенных преподавателей – можешь не ходить на их уроки, если тебе там не нравится. А вот на мои занятия приходи обязательно. И после уроков мы иногда будем беседовать… – он сделал вид, что задумался. – О чём бы нам побеседовать? Во! Давай-ка поговорим о твоих друзьях. Ведь у тебя есть друзья?
– Да, отче, – сказал я.
Отец Никодим подошёл к своему столу, взял два чистых листа и протянул мне.
– К следующей нашей встрече напиши, как вы познакомились, как их зовут, где живут, чем занимаются родители. Какие у них планы
– Да, отче, – смиренно проговорил я, взяв листы.
– Ну, ступай с богом, – ласково отпустил меня добрый батюшка.
Из гимнасия я шёл задумчивы-ы-ый! То, что бате моему рассказали об этих листиках, вполне естественно, а священнику ведь совсем другое дело. Похоже, что отец Никодим не стукач. Стучат как раз все остальные почтенные преподаватели, они же свободные эллины, а батюшка кто-то вроде особиста.
Значит, свободные эллины преподают в гимнасии, их детки наверняка тоже беседуют с батюшкой. Разве что писать он их не просит, а я другое дело – гимнасий прогуливаю, дружу с теми, кто в гимнасий вообще не ходит. Автократия никого не оставляет вне контроля.
Нельзя исключать, что отпущенников уже контролируют как-нибудь иначе. Я бы на месте властей завербовал частных педагогов. Но для автократии контроль хорошо, двойной лучше, а тройной лучше двойного.
Вряд ли мои ребятки «на связи», скорей всего, они об этом даже не думают. И очень зря не думают – болтают языками без толку. Нужно будет поговорить с ними, чтоб болтали строго по методичке то, что я про них напишу доброму батюшке.
На обед была чечевичная похлёбка и холодная жареная рыба. Мама грустно сказала, что на ужин рыбы уже не осталось, и Лариса простодушно вздохнула с явным облегчением. Батя и братец сидели с невозмутимыми лицами, но явно от этого известия не расстроились. Я всё-таки уточнил, надо ли сегодня вечером тащить рыбу.
– Наверное, через недельку, сынок, – добродушно сказал отец. – Она у тебя хоть и намного дешевле, чем на рынке, но для нас тридцать нумий каждый день многовато.
– Плюс чтоб пожарить хворост, мука и масло, – добавил Гераклит.
Я спокойно кивнул. У парней, скорей всего, похожая ситуация, придётся обращаться к соседям. Начнём с соседей Феодора, он живёт ближе всех к пристани.
После обеда в основном медитировал и поработал над гибкостью и растяжкой, силы требовалось поберечь на вечер. Только сходил с мамой и Ларисой за водой, но это уже больше развлечение. Пытаюсь нести кувшин на голове, не придерживая рукой. Пока лучший результат десять шагов, и приходится ловить. А в идеале должен нести кувшин на голове и играть на дудочке. Кстати, надо будет спросить у пацанов, может, кто-нибудь умеет играть.
Незадолго до шести взял верёвку, коромысло с корзинками и направился к общественному источнику. Банда моя уже собралась. Ребята меня порадовали, Никон и Платон принесли с собой пустые корзины и широкие длинные ремни из нескольких слоёв прошитой грубой ткани. В мастерских их отцов такие использовались для переноски тяжёлых крупногабаритных вещей. Отец Никона колёсный мастер, а батя Платона мастерит мебель.
Моток верёвки я повесил на плечо, под коромысло, и мы пошагали на пристань. По пути разговорились, ребята первым делом сказали, что их домашним рыбы пока не нужно. Сообща решили пройтись по соседям.