Темный карнавал

Брэдбери Рэй Дуглас

Через десять лет после его исчезновения я ехал на автобусе мимо прекрасных ньюпортских пляжей в Калифорнии.

Автобус остановился. В него вскочил и, как манну, ссыпал звенящую мелочь в кассовый ящик человек лет семидесяти. Я посмотрел со своего места у задней двери и открыл от изумления рот:

– Это Брокау, клянусь всеми святыми!

Да, по воле или против воли святых, но это был он. Возвышался, как явившийся народу бог, бородатый, благожелательный, величественный как епископ, всезнающий, веселый, снисходительный, всепрощающий, возвещающий истину, наставляющий – отныне и навсегда…

Имануэль Брокау.

Но

не в темном костюме, нет.

Его, словно служителя некоей гордой новой церкви, вместо костюма облекали: светлые шорты, мексиканские сандалии из черной кожи, бейсбольная шапочка лос-анджелесской команды "Доджеров", французские темные очки и…

Рубашка! О, боже, что за рубашка!

Нечто неистовое – сочные вьющиеся растения и словно живые мухоловки, шедевр поп- и оп-искусства с беспрерывно меняющимся рисунком, и, как цветы, везде, где только можно, мифологические животные и символы!

Эта необъятная рубашка с открытым воротом хлопала на ветру, как тысяча флагов на параде объединенных, но невротических наций.

Но вот доктор Брокау надвинул на лоб бейсбольную шапочку, снял темные очки и окинул взглядом полупустой автобус. Медленно двигаясь по проходу, он приостанавливался, мешкал, поворачивался то в одну сторону, то в другую и все время что-то шептал и бормотал – то какому-нибудь мужчине, то женщине, то ребенку.

Я уже собирался громко его окликнуть, когда услыхал, как он говорит:

– Ну-ка что ты тут видишь?

Мальчика, к которому обратился доктор, рубашка ошеломила, как цирковая афиша,- он растерянно заморгал. Его нужно было вывести из этого состояния, что старый доктор и сделал:

– На моей рубашке! Что ты на ней видишь?

– Лошадей! – вырвалось наконец у ребенка.- Танцующих лошадей!

– Молодец! – Доктор заулыбался, хлопнул его по плечу и пошел по проходу дальше.- А вы, сэр?

Молодой человек, захваченный врасплох прямотой этого пришельца с какой-то летней планеты, ответил:

– Я? Конечно, облака.

– Кучевые или дождевые?

– Мм… во всяком случае, не грозовые. Барашки – облака как руно.

– Хорошо!

Психиатр ринулся дальше.

– А вы, мадемуазель?

– Серферов! – Юная девушка вгляделась еще пристальней.- Вот волны, высокие-высокие. А это доски для серфинга. Колоссально!

И так продолжалось дальше, и каждому шагу великого человека сопутствовали смешки и хихиканье, которые становились все заразительнее и превратились, наконец, в рев веселья. Уже дюжина пассажиров слышала первые ответы, и игра захватила их. Вот эта женщина увидела на рубашке небоскребы! Доктор посмотрел на нее хмуро и недоверчиво; доктор мигнул. Этот мужчина увидал кроссворды. Доктор пожал ему руку. Этот ребенок увидел зебр в африканской саванне, но не настоящих, а как будто мираж. Доктор шлепнул по ним, и они запрыгали как живые! А вон та старая женщина увидела полупрозрачных Адамов и туманных Ев, изгоняемых из едва различимых райских кущ. Доктор присел с ней рядом, они зашептались яростным шепотом, а потом он вскочил и двинулся дальше. Старая женщина видела изгнание из рая? А эта, молодая, видит, как Адама и Еву приглашают туда вернуться!

Собаки, молнии, кошки, автомобили, грибовидные облака, пожирающие людей тигровые лилии!

С каждым новым ответом взрывы смеха становились все громче, и, наконец, оказалось, что хохочем мы все. Этот замечательный

старик был чудом природы, удивительным явлением, необузданной волей господа, соединившей воедино нашу раздельность.

Эскалаторы! Экскаваторы! Будильники! Светопреставления!

Когда он вскакивал в наш автобус, нам, пассажирам, друг от друга не нужно было ничего. Но теперь будто невиданный снегопад засыпал нас и стал темой всех разговоров, или авария в электросети, оставив без света два миллиона квартир, свела нас всех вместе в соседской болтовне, пересмеиванье, хохоте, и мы чувствовали, как слезы от этого хохота очищают не только наши щеки, но и души.

Каждый новый ответ казался смешнее предыдущего, и под невыносимой пыткой смеха никто из нас не стонал громче, чем этот высоченный врач-кудесник, врач, просивший, получавший и исцелявший на месте все наши душевные опухоли. Киты. Водоросли. Зеленые луга. Затерянные города. Невиданной красоты женщины. Он останавливался. Поворачивался. Садился. Поднимался. Рубашка, буйствующая красками, раздувалась как парус, и вот, наконец, высясь надо мной, он спросил:

– А что видите вы, сэр?

– Доктора Брокау, конечно!

Его смех оборвался, словно в старика выстрелили. Он сдернул с носа темные очки; снова водрузил их на место и схватил меня за плечи, как будто хотел поставить в фокус.

– Вы, Саймон Уинслос?!

– А кто же, по-вашему? – Я смеялся.- Боже мой, доктор, а я-то думал, что вы уже много лет как умерли и похоронены! Что это вы сейчас затеяли?

– Затеял? – Он крепко-крепко сжал и потряс обе мои руки, а потом мягко побарабанил кулаками по моим плечам и щекам. И, оглядывая с высоты акры ниспадающей с него ткани, взорвался громким, исполненным снисхождения к себе смехом.- Затеял? Ушел на покой. Быстро собрался. В одну ночь улетел за три тысячи миль от места, где вы в последний раз меня видели…- Дыхание его, пахнувшее мятными лепешками, согревало мне лицо.- И теперь, здесь, больше известен как – послушайте! – Человек в Роршаховой Рубашке.

– В какой? – воскликнул я.

– В Роршаховой Рубашке.

Легко, как надувной карнавальный шар, он опустился на сиденье рядом со мной.

Я сидел ошеломленный, утратив дар речи.

Мы ехали вдоль берега синего моря под ослепительным летним небом.

Доктор смотрел вперед и словно читал мои мысли в огромных голубых письменах, начертанных среди облаков.

– Почему, спрашиваете вы, почему? Я как сейчас вижу ваше лицо, такое изумленное, на аэродроме много лет назад – в День Моего Отъезда Навсегда. Моему самолету следовало называться "Счастливым Титаником" – на нем я навсегда канул в небо, где никто не оставляет следов. И, однако, вот он я, перед вами, настоящий, во плоти – ведь так? Не пьяный, не полоумный, не разрушенный скукой ничегонеделанья и возрастом. Откуда, почему, каким образом?

– Да,- сказал я,- в самом деле, почему вы ушли на покой, когда все у вас было так удачно? Профессиональный уровень, репутация, деньги. Не было и намека на какой-нибудь…

– …скандал? Ни малейшего! Так почему же тогда? Да потому, что этому старому верблюду сломали не один, а целых два горба, и сломали эти горбы ему две соломинки. Две удивительнейшие соломинки. Горб номер один…

Он умолк. Он искоса посмотрел на меня из-под темных очков.

– Как в исповедальне,- сказал я.- Никому ни слова.