Темный карнавал
Шрифт:
Она разразилась хохотом, переходящим в задушенное рыдание.
– Смотрите! – вскричал она. – Только посмотрите!
Они посмотрели и увидели вторую, тянувшуюся от ступеней крыльца, цепочку следов, которые четко отпечатались на снежном белом бархате. Можно было видеть, как эти следы размеренно и даже как-то безмятежно пересекли двор перед домом и, уверенно и глубоко вдавливаясь в снег, направились дальше, скрывшись в холодной ночи и заснеженном городе.
– Его следы! – Элис наклонилась и вытянула руку вперед. Измерив
– Его следы! Господи, какой маленький человечек! Вы видите, какого они размера, видите? Господи, какой маленький человечек!
И в тот момент, когда она, встав на колени и ладони, рыдая, припала к земле, снег, ветер и ночь сжалились над ней. Прямо на ее глазах падавший вокруг снег начал заметать эти следы, сглаживая, заполняя и стирая их до тех пор, пока наконец, не оставил ни намека, ни воспоминания об их маленьких размерах.
И тогда, только тогда она перестала плакать.
Брэдбери Рэй
Как умерла Рябушинская
Рэй БРЭДБЕРИ
КАК УМЕРЛА РЯБУШИНСКАЯ
В холодном цементном подвале лежал мертвец – тоже холодный камень, воздух напитывал капли невидимого дождя. И люди собрались возле тела, словно вокруг утопленника, найденного поутру на пустынном морском берегу. Здесь, в подвале, было средоточие земного тяготения: чудовищная сила заставила лица поникнуть, губы – изломиться, оттянула вниз щеки. Руки безвольно висели, подошвы налились свинцом.
Раздался голос, но никто к нему не прислушался.
Голос позвал снова, прошло время, и лишь тогда люди повернулись и глянули вверх, словно в самом деле стояли на пустом ноябрьском берегу, а в сером рассвете высоко над их головами кричали чайки. Унылый крик; с ним птицы, почуяв неумолимую зиму, отлетают на юг. И слышался шум океана, далекий, словно шепот песка и ветра в морской раковине.
Люди посмотрели на стол; там лежал золоченый ящик двадцати с небольшим дюймов длины, и на нем было написано "РЯБУШИНСКАЯ". Они уставились на маленький гробик, поняв, наконец, что голос идет из-под крышки; лишь мертвый лежал на полу и не слышал приглушенных криков.
– Выпустите, выпустите же меня, ну, пожалуйста, ради бога, выпустите меня отсюда.
Наконец мистер Фабиан, чревовещатель, наклонился к ящику и шепнул:
– Нет, Риа, здесь серьезное дело. Потом. А пока – успокойся, ты же у меня умница.
Он закрыл глаза и попытался улыбнуться.
Пожалуйста, не смейся, – донесся из-под блестящей крышки спокойный голос. – После того, что случилось, ты мог бы быть и полюбезнее.
Детектив, лейтенант Кроувич, тронул Фабиана за локоть.
– Если не возражаете, оставим фокусы на потом. Сначала нужно закончить с _э_т_и_м_.
Он посмотрел на женщину, что сидела на раскладном стуле.
– Вы – миссис Фабиан.
Потом взглянул на молодого человека, сидевшего рядом с женщиной.
– А он – мистер Дуглас, импресарио и пресс-агент мистера Фабиана?
Тот подтвердил. Кроувич поглядел покойнику в
– Итак, мистер Фабиан, миссис Фабиан, мистер Дуглас – вы все утверждаете, что не знаете этого человека, убитого здесь прошлой ночью, и что никогда прежде не слыхали фамилию Окхэм. Однако, Окхэм в разговоре с начальником станции заявил, что хорошо знает Фабиана и намерен обсудить с ним какой-то жизненно важный вопрос.
Из ящичка снова донесся голос.
– Черт побери, Фабиан! – взорвался Кроувич.
Под крышкой засмеялись, словно зазвенел вдали колокольчик.
– Не обращайте на нее внимания, лейтенант, – сказал Фабиан.
– На нее? Или на вас, черт возьми? Что там такое? Отвечайте вместе.
– Мы больше никогда не будем вместе, – донесся тихий голос. – После этой ночи – никогда.
Кроувич протянул руку.
– Дайте-ка мне ключ, Фабиан.
И вот в тишине скрипнул ключ, взвизгнули маленькие петли, крышка откинулась и легла на стол.
– Благодарю вас, – сказала Рябушинская.
Кроувич взглянул на нее и застыл, не в силах поверить своим глазам.
Лицо ее было белым, – оно было вырезано из мрамора или какого-то небывалого белого дерева. А может – из снега. И шея – словно карамель, словно чашка тонкого, почти прозрачного фарфора – тоже была белой. И на руках – из слоновой кости, наверное, – пальчики тонкие, и каждый оканчивался ноготком, а на подушечках был узор из тончайших линий и спиралек.
Вся она была – белый камень, и камень этот просвечивал, и свет подчеркивал темные, как спелая шелковица, глаза и голубые тени вокруг них. Лейтенанту вспомнились молоко в стакане и взбитый крем в хрустальной чаше. Темные брови изгибались узкими дугами, щеки – чуть впалые; виднелись-даже сосуды: розовые – на висках, голубой – на переносице, между сияющими глазами.
Губы ее были приоткрыты, будто она собиралась облизнуть их, ноздри и уши – вылеплены совершеннейшим мастером. Черные волосы были разделены пробором и зачесаны за уши – настоящие волосы, он видел каждую прядь. И платье было черным, как волосы, оно открывало плечи, изваянные из дерева белого, словно камень, долгие годы палимый солнцем. Она была прекрасна. Кроувич чувствовал, как шевелятся его губы, но так и не смог произнести ни единого слова.
Фабиан достал Рябушинскую из ящика.
– Моя прекрасная леди, – сказал он. – Вырезана из редчайшего заморского дерева. Она выступала в Париже, Риме и Стамбуле. Весь мир любит ее, и все думают, будто она – настоящий человек, что-то вроде невероятного маленького лилипута. Они не могут поверить, что она – всего лишь кусочек дерева, одного из тех, которые растут вдали от городов и идиотов.
Элис, жена Фабиана, неотрывно следила за губами мужа. За все время, что он говорил, держа в руках куклу, она ни разу не мигнула. А он не замечал никого, кроме куклы, словно и подвал и люди вокруг вдруг растворились в тумане.
Наконец фигурка дернулась в его руках.
– Пожалуйста, хватит обо мне. Ты же знаешь, Элис этого не любит.
– Элис никогда этого не любила.
– Ш-ш-ш!! Не надо! – крикнула Рябушинская. – Не здесь и не сейчас.
Потом она быстро повернулась к Кроувичу, и он увидел, как двигаются ее тонкие губы: