Темный город
Шрифт:
– Пожалуйста!.. Мне больно!.. Вы же убиваете меня!.. Как же вы не понимаете, что убиваете меня!.. Пожалуйста, пожалуйста - молю вас - не надо больше!.. Пожалуйста, сжальтесь надо мною!.. Любви, любви дайте мне!.. Л-ю-б-в-и!!!
– Чего - любви?
– зло усмехнулась жена.
– Совсем сдурел?!.. Да у него горячка ...! Говорю - скорую надо вызывать - пускай увозят его ...!
– Да он же телефон выкинул!
– вступился один из дружков.
– Так и что же, что выкинул?! К соседям сходи! Вон на верхний этаж сбегай - там все равно эта потаскушка мать-одиночка, только вернулась от любовничка очередного любовничка - не спит небось...
– в ее визглявом голосе прорвались завистливые нотки.
– Любви ему подавай! Псих! Идиот!..
– Довольно, довольно!
– молил он, ударяясь головой о пол.
– Нельзя же так дальше!.. Просто нельзя так дальше - понимаете, понимаете?!..
Тут Михаила вновь начал бить кашель, и он содрогался, припав лицом к полу, оставляя на нем кровавые следы - кровь обжигала ему горло; кровь раскаленными лавовыми потоками распирала тела; голова и трещала и гудела вот сейчас разорвется - и он трясся от ужаса, что сейчас умрет. И тогда один из дружков проговорил:
– Да хватит же орать - голова трещит, так ее раз так!.. Давайте на мировую - уже утро, верно я говорю?!.. Так надо в киоск сбегать, закупить...
– Да какие сейчас киоски работают?!
– фурией взвилась на него жена.
– Так есть ночной магазин - просто сбегать надо.
– вступился другой дружок, осоловевшие глаза которого полыхнули вожделением при мысли о водке.
– Вы его пока покараульте - а я мигом. Он просто обходился где-то, обморозился - вот и несет всякое, а как выпьет, так и полегчает. Значит я побегу - бутылку покупаю, а вы караульте.
С этим согласились. Дружок быстро собрался, и вышел на лестницу, где по прежнему бушевала снежная буря, и сонмы снежинок, темными вихрями закручиваясь возле единственной лампы, раскачивали ее так, что она того и гляди должна была повалиться на пол. Жена наказала ему побыстрее возвращаться, и захлопнула за ним дверь. Затем, она схватила Михаила за руку и провела на кухню, где на полу еще смердела, острилась несколькими осколками лужа разбитой Михаилом "опохмеловки", а также расползались несколько луж от растаявшего снега. Жена усадила Михаила на стул, сама же села рядом с дружком, и спросила:
– Ты на гитаре играть умеешь?
– Умею.
– прохрипел тот.
Вскоре, откуда-то появилась гитара, и он принялся на ней бренчать, начал даже что-то петь, но в конце концов совсем сбился, и промолвил, что надо бы, все-таки, дождаться выпивки. А Михаил в этой клети со смрадным воздухом, задыхался, чувствовал как клокочет, готовая вырваться, рядом с истерзанном горлом кровь, и ужасался тому, что тоже самое происходило и за год до этого - и казалось, что время действительно застыло - та же самая кухня, те же самые чувства, и только смерть, то темное, что билось за окном теперь еще приблизилось, прорывалось через обильную паутину трещин на стекле, на грани которой трепетала, кипела тьма. С той стороны мелькали, перекручивались, сцеплялись друг с другом призраки, и там кажется, вращался с огромной скоростью всемогущий Ваалад, и хохотал безумным, торжественным хохотом Иртвин.
Голова Михаила неудержимо клонилась к столу, и вот он уже видит, как эти прогнившие стены пошли трещинами, задрожали, и вот рассыпались в прах, понеслись в стремительной, безудержной круговерти. Он закричал, пытаясь вырваться, но некуда уже было вырываться - весь мир заполнила эта тьма.
– Очнись! Поднимайся!
– кто-то сильно тряс его за плечо.
Оказывается, он лежал, уткнувшись лицом в грязную клеенку, а из носа его шла кровь. И как только он поднял голову, то первое, что увидел, были две бутылки "Столичной" - он почти уткнулся в них своим кровоточащим носом.
– Видишь - дурно ему было!
– воскликнул дружок.
– А я думала - заснул.
– равнодушно промолвила жена.
– Сейчас выпьем - сразу все пройдет.
– проговорил тот, от которого требовали, чтобы он играл на гитаре.
И кто-то из них уже потянулся к первой бутыли, и уже звякнул стакан, как Михаил резко вскочил,
– Сдурел! Сдурел!
– голосила жена.
– Я же говорила..., что надо... скорую... вызывать..., ...!!! Бегите, вызывайте! Псих! Убийца!..
Она все выкручивала ему руку, а потом толкнула к стене с такой силой, что он, ударившись, разбил себе лоб в кровь. Цепляясь за холодильник, Михаил поднялся, и стоял, в потоках пронизывающего его холода, из снежной круговерти, из треска раздрабливаемого стекла прорывались голоса:
– Да что ты... без жалости совсем! Видишь - плохо ему совсем! Обморозился!.. Ему выпить хорошенько надо, а ты - в больницу! В больнице ему вольют какое-нибудь... и он...!
– Ну так ему и надо! Вы только смотрите, что он натворил!..
В какое-то мгновенье Михаилу захотелось броситься вперед, растолкать эти неясные фигуры, выбить останки стекла, и броситься навстречу ветру. Но он понимал и то, что это не выход - тогда он уже проиграл свою битву - и он сдержался, остался на месте.
– Стекольщика вызывать надо..., а деньги то есть...?!
– бранилась жена.
– Ладно, ладно, ла-а-адно!
– примирительно восклицал дружок.
– Завтра с этим стекольщиком разберемся, а сейчас - главное выпить...
– и по его дрожащему голосу чувствовалось, как действительно много значит для него эта спасенная бутылка.
И вот вновь Михаила - слабого, не способного к сопротивлению, не способного даже и слова сказать, потому что вновь его стал сотрясать кашель - схватили за руку, и поволокли в ту комнату, где весь пол был покрыт слоем холодной темной воды от стаявшего снега - жена, увидев это, начала бранится...
И вот все они уселись на грязную, смердящую "супружескую" кровать; и Михаил оказался сжатым с одной стороны смердящей женой, а с другим смердящим дружком. Жена продолжала бранится - орала ему на ухо благим матом; а дружок, подносил к его лицу наполненный прозрачным ядом мутный стакан, и повторял:
– Выпей же... Просто выпей, и тебе сразу полегчает. Пей же, пей... Ну, только один этот стакан выпей, и сразу вся боль пройдет...
Из носа, и с разбитого лба Михаила капала кровь - капала и в темную воду под ногами, и в этот стакан, водка в которой тоже постепенно темнела. От страшного разрывающего изнутри и сжимающего снаружи давления голова трещала - того и гляди лопнет; в глазах же перемешивалась то тьма, то жуткие образы, похожие на обрывки тела Иртвина. Ему казалось, что он сидит на чем-то ветхом, что тонет в кровавом океане у которого нет дна, и ноги его уходили все глубже и глубже в эту кровищу, и не было сил пошевелиться, и не было сил слово молвить; и рокотали над ним голоса могучих демонов его ада - один хлестал его раскаленным кнутом злобы; другой предлагал отраву, и вновь и вновь повторял, что, как только он этой отравы выпьет, так и прекратится эти нечеловеческие страдания, и все будет хорошо. Мучительно, медленно-медленно тянулись мгновенья, и самое страшное в этих мгновениях было то, что они не проходили, но тянулись по замкнутому кругу, и не было конца этой боли, и нельзя было к ней привыкнуть, хотя все повторялось вновь и вновь. И он застонал: