Темные звезды
Шрифт:
«Интересно, уцелел ли кто-нибудь еще? Или только бойцы броненоски?.. Сейчас они строят в земле убежище, будущий стан. Потом начнут звать к себе… Нет, я лучше останусь с госпожой Лисси! Она такая миленькая».
Царапина едва не на глазах разгладилась и затянулась.
— Умница. Всегда так делай.
Дальше пата унюхала корм за стеной громадного строения и врылась под нее как настоящий земснаряд. Внутри висела на растяжках толстая, надутая махина, почти как боевой летун с Ураги, только вся круглая. В махину вела лестница, и пата поскакала
Там, в тесноте и узостях, Хайте было уютнее, чем под чужим небом. Она не знала того, что миряне звали клаустрофобией. А пату и подавно узкие лазейки не смущали, она сжималась и одинаково легко ползала в любую сторону.
Людской шум и топот заставили их затаиться. Пата тихо жевала упругую стенку мешка, налитого водой.
— Ну вот, продырявила. Зачем грызла?.. Дай-ка и мне попить.
Где-то за переборками ожили, зарокотали механизмы. По трубам зажурчали жидкости, широкие воздуховоды шелестели под напором. Махина начала покачиваться.
«Похоже, мы летим, — без страха подумала Хайта. — Ничего, вернемся! Летуны всегда возвращаются на свои базы. Тут уютно. Есть еда, вода. Надо выждать, когда корабль причалит, и выглянуть».
Сытая и усталая, она дремала, когда над головой застучали ногами, потом кусок потолка поднялся, сверху ударил желтый свет, над головой свирепо взревели, загоготали мужчины. Сильные руки схватили Хайту, выдернули на простор, стали вертеть и мять. Вокруг скалились лица — бритые, усатые, — гремели голоса.
— Где ж твое чудище зубастое? Это краса, а не страшилище!
— Пулей с Оком, гришь? Не, тут надо по-хорошему.
— Безбилетница.
— Кротовка, гром в душу! Глянь, как по телу разрисована.
— Отрапортуем принцу: «Во, какая живность завелась!» Надо чаще подметать, а то дьяволы по углам зашуршат…
— Вот кто нашу колбасу сожрал!
Затисканная дюжиной ручищ, Хайта завопила:
— Пата!!
— Ишь, визгливая.
— Его Высочество ей голосок подправит. Петь научит.
Под полом зарычало. Жандармы смолкли, переглядываясь.
— Слыхал?..
Кто-то спустил ремень с плеча и перевел затвор.
Из проема в полу взметнулась пегая розово-серая образина, хамкнула пастью и, как тряпку, швырнула ближнего жандарма вдоль по коридору, сбив его телом с ног еще двоих. Отброшенный взвыл, схватившись за разорванное бедро.
— Стреляй!!
Не сробев, усатый вахмистр бахнул почти в упор, попав чудищу между свинячьей головой и жирным туловом. Уродина дернулась, кожа под пулей вздулась и лопнула, выплеснув бурую кровь, но жуткая тварь, казалось, презирала боль. Четырехглазая морда повернулась к вахмистру, пасть распахнулась, и острый язык выметнулся как меч, меры на полторы, пронзив жандарма через живот насквозь.
В следующий миг тварь протянула когтистые щупальца, сграбастала девчонку и ухнула под пол, тотчас исчезнув из открытого проема. Жандармы, сгрудившись у дыры, стали палить вниз, но без успеха — проворная туша сгинула как
Зато в кое-что другое стрелки попали — из пробитого маслопровода струей зафонтанировала темная густая жидкость, затем снизу затрещало, заискрило, и пошел сизый дым. Пахнуло гарью. В коридорах раздались тревожные звонки.
— Отказал верхний руль. У левого движка упала мощность, — доложил рулевой, и почти сразу вслед за этим из переговорной трубы послышалось:
— Гере капитан, на борту тварь дьяволов! Она в подпалубном пространстве. С ней хозяйка, дьяволица. На корме опасность возгорания.
«Помин-день! — почти с отчаянием подумал командир. — Зря, что ли, предки учили: не пускайся в путь под выходной… Как полет начнется, так он и пойдет».
— Исправить привод верхнего руля, проверить левый двигатель! Тварь — найти и убить, дьяволицу — поймать. Быстро тушите, что там загорелось.
Облака впереди нависали, темнели, сгущались. Появилась хорошо знакомая всем воздухоплавателям кисея дождя — и через пару минут дождь зашуршал по оболочке «Гордого», занавесями спадая с боков сигарообразного корабля. Солнечная духота дня сменилась давящей сыростью.
Капитан буквально кожей ощутил, как в оболочке охлаждается несущий газ. Стрелка высотомера медленно поползла вниз.
Сзади, полуразмытые дождевой пеленой, маячили отставшие морские дирижабли — они шли правильным строем, перемигиваясь сквозь непогоду вспышками светового телеграфа. Вдали на западе, внизу, часто моргала наземная мачта.
— Рули высоты на подъем. Поддуть баллонеты, слить три бочки балласта. Уходим в облака.
«Там оторвемся, незаметно сменим курс, а починимся — опять на полный ход».
Когда сквозь Лару шел эфир, несущий голоса и чувства, она смутно уловила — кто-то понял, кто-то знает, что вокруг принца стянулась петля неудачи.
У простых людей такого чутья нет. Это пронюхал Ремень — один из медиумов, тонколицый парень, от гигаина бледный, синегубый как покойник. Хватило пары его намеков и ужимок, чтобы в казармах началось брожение.
Все вспомнили свои грешки, за которые им полагались кому каторга, кому тюрьма, кому веревка. Если полк расформируют…
Едва показались у застав белогвардейцы, служивых залихорадило. Самые пугливые дали тягу с утра, по росе, остальные выжидали. Свитские гвардейцы косились на синих с презрением — что еще можно испытывать при виде струсивших подонков, только по милости Его Высочества имевших воинские звания?
Волновалась и рота обеспечения — ну как начнется следствие? Потянут на допрос, станут выпытывать, кто-нибудь оговорит других, потом не выкрутишься.
Ремень, скрывавшийся в доме молочницы, не снимал с головы обруча, сидел с остекленевшими глазами. Без гигаина он прекрасно слышал государственный эфир — там кишели зашифрованные разговоры. Вокруг Бургона собралось с десяток выкормышей Купола…