Темные воды
Шрифт:
Хироюки догадался, что сын стоит рядом с ним, только когда тот потянул его за руку.
– Папа... – дрожащим голосом позвал Кацуми. Он уже несколько раз окликал отца, но тот был слишком распален, чтобы услышать его.
Хироюки обнаружил, что у него уводят из-под носа основание для стычки.
– Все в порядке... у меня ничего не болит...
Кацуми тянул отца за руку, пытаясь увести. Он убеждал отца оставить все, как есть, и идти домой, а не вымещать ярость на посторонних людях.
– Ничего не болит? Тогда что за рожи ты только что корчил?
Гнев
– Прости, папа, – пролепетал Кацуми с лицом, искаженным страхом, и готовый расплакаться.
– Дурак, разве так извиняются! – замахнулся Хироюки.
Мгновение, когда глаза отца меняли цвет, редко ускользало от Кацуми. Как только его возбуждение достигало крайней степени, его черные глаза белели, темно-каряя радужная оболочка внезапно сужалась. Кацуми инстинктивно зажмурил глаза и закрыл лицо руками.
Хироюки ударил сына, но этого оказалось недостаточно, чтобы выплеснуть ярость. Тогда он швырнул Кацуми на песок и начал пинать его ногами.
Лицо мальчика, мокрое от слез, было все в песке, и он продолжал извиняться:
– Прости, папа. Прости...
Когда еще его сын молил о пощаде так робко, жалобно, сопливо? Этого одного было достаточно, чтобы довести Хироюки до безумия.
Взрыв негодования не был долгим. Хироюки внезапно взял себя в руки и потянулся, чтобы поднять мальчика с песка. Его совсем не беспокоило, что на них смотрят посторонние. Просто мгновенная буря, начавшаяся в нем, внезапно вырвалась наружу. Сейчас, когда она миновала, он уже сам не помнил, что было ее первоначальной причиной. Последовательность событий была просто смешна: бейсбольный мяч ударил его сына в ребра, сын изобразил, что ему очень больно, отец начал наезжать на тех, кто бросил мяч, сын стал вдруг утверждать, что ничего не случилось, тогда отец сделал ему кое-что такое, от чего можно было в самом деле закричать. Хироюки не мог словами описать абсурдность всего этого. Он медленно покачал головой и пробормотал себе под нос: «Совсем становлюсь как папаня мой».
Сын, конвульсивно всхлипывавший перед ним, напомнил ему, каким сам он был в этом возрасте. А был он точно таким же. Когда Хироюки в бешенстве пускал в ход кулаки, он становился карикатурно похож на своего собственного отца. Он понимал это, но ничего поделать с собой не мог. Он знал, в чем коренится ярость, текущая в его жилах, но это не помогало ему сдерживаться. Бурная волна эмоций захлестывала и сотрясала его.
Хироюки поднял глаза, чтобы удостовериться, что папаша с сыном, игравшие в мяч, ушли.
У этих городских типчиков, наводнивших пляж, всегда был самый лучший спортивный инвентарь. Мяч, перчатки – все это было так, для фасона Потеряв интерес к игре, они наверняка вернулись к своей машине и теперь ищут себе какую-нибудь другую забаву.
Он дал сыну легкий подзатыльник, и они пошли дальше – вдоль
– Чертова сука! – вслух сказал он.
С ними не было его жены – вот это и послужило основанием его неконтролируемой досады. Все происходившее вокруг внушало ему отвращение. Плеск волн, обычно такой приятный, бил ему по нервам.
– И куда эта чертова сука подевалась?
Большинство рыбаков на Футцу не работало по субботам, потому что в воскресенье рынок был закрыт. Проснувшись сегодня утром, он не обнаружил в доме своей жены.
В выходной он вставал на несколько часов позже обычного. Было уже где-то около девяти часов, когда обжигающая жажда, сопутствующая похмелью, прервала его сон. Он перевернулся и попросил жену принести стакан воды. Но сколько бы он ни звал, ответа не было.
Он встал с постели и по дороге в кухню заметил, что квартира выглядит не так, как обычно. Как правило, в это время его жена сидит на софе и смотрит телевизор в гостиной, сделав все утренние дела по дому. Его завтрак уже на столе, посуда, перемытая и вытертая, стоит у раковины, белье постирано, и квартира подметена Так все выглядит каждое субботнее утро.
Но сегодня все было не так – куда бы он ни посмотрел. У раковины горкой стояла грязная посуда, нестираное белье лежало в корзине.
– Нанако!
Выкрикнув имя жены, он поднялся по лестнице и заглянул в детскую. Жены не было и там.
У Хироюки не оставалось другого выбора, кроме как приготовить завтрак из того, что он сам найдет в холодильнике. Он дождался, пока сын вернется из школы, и пошел с ним прогуляться в надежде, что по пути они отыщут Нанако.
Пересекая парк, Хироюки пытался припомнить, что, собственно, произошло прошлой ночью. Кажется, он выпил больше обычного: ведь завтра на работу не надо. Но он чувствовал, что на этом не остановился. В будни Хироюки ложился спать не позднее девяти: ведь вставать надо очень рано, в половине третьего. Но когда он лег этой ночью, Хироюки припомнить не мог. Жена ложилась спать одновременно с ним. Они спали рядом на сдвинутых футонах, на матрасах в комнате, рассчитанной на шесть спальных мест. Обычно Хироюки достаточно было повернуться, чтобы увидеть лицо спящей жены. Он помнил, что видел его этой ночью. Она быстро уснула, не храпела, и ее лицо было освещено лампой, горевшей близ ее подушки. Хироюки хорошо различил его в этом тускловатом освещении.
Внезапно его голову пронзила раскалывающая боль. Он склонился над фонтанчиком, из которого пил, и уронил голову на руки. Как только он пытался вспомнить что-либо, какая-то черная сила отбрасывала его мысли назад... Все как в тумане, никак не дотянешься... Что же случилось этой ночью? Как ни пытался он погрузиться в воспоминания, его усилия оказывались тщетными.
Хироюки омыл лицо в струе воды.
– Попытаемся узнать в рыбацком кооперативе.
Он выключил воду и повернул мокрое лицо к сыну.