Темные силы
Шрифт:
— Подождите, святой отец, — начала я, но он мягким движением руки остановил меня:
— Обращение «святой отец» в православии не принято. Называйте меня отец Шандор.
— Извините, — я смутилась. Вот дура!
— Ничего. Вы же некрещеная, как я понимаю?
— А что, у меня это на лбу написано? — я не хотела, но вышло это грубовато. Священник не обиделся.
— Просто у меня глаз наметанный. Я в этом приходе уже десятый год…
— Какой?! — воскликнули мы с Синцовым одновременно.
— Да я просто выгляжу молодо. Качаюсь, у меня тут
— А сколько же вам лет, отец Шандор? — спросила я, стараясь быть вежливой. Я никак не могла в разговоре с ним выбрать правильный тон.
— Тридцать два, — теперь священник подмигнул мне.
— Так вы Иванова с детства знаете?
— С пятнадцати лет. Говорю вам, хороший был парнишка. А вот семь лет назад попал под дурное влияние.
— К Эринбергу? — спросила я. — Да. К Илье Адольфовичу.
— А откуда он тут взялся, Эринберг этот? — тихо спросил Андрей. Батюшка — удивительно к нему не подходило это обращение — повернулся к нему.
— Этого я не знаю. Но мне иногда казалось, что он — дьявол во плоти. И поднялся сюда из преисподней, смущать прихожан. Здесь добрый был приход, люди замечательные. А сейчас все наперекосяк пошло, — он как-то криво усмехнулся.
Интересно, а он верит в ад и рай? И в дьявола? Ну наверное, подумала я, раз в Бога верит, значит, и в дьявола должен.
— А вы что, в преисподнюю верите? — спросил Синцов, будто прочитав мои мысли.
Священник пристально посмотрел на него. Вот сейчас, когда он не улыбался, а был серьезен, он выглядел на свои тридцать два. Это озорная улыбка его так молодила.
— Это вопрос терминологический, — Ответил он. — Вы же верите в суд, Уголовный кодекс и тюрьму?
— Ну-у… — протянул Синцов.
— Ну, по крайней мере, верите, что эти институты существуют, а?-Да, конечно.
— Но ведь в основе каждой правовой нормы лежит моральная норма, так? И все правовые запреты — «не убий», «не укради» — и так далее, — прежде всего нравственные запреты, так?
— Наверное, — пожал плечами Синцов.
— И десять заповедей — это аналог Уголовного кодекса, так?
— Вы хотите сказать, что тюрьма — это аналог преисподней?
— Примерно. Геенна огненная — это кара, которая ждет нарушителей нравственного закона. Тюрьма — кара для нарушителей закона писаного, что, по сути, тоже есть закон нравственный. Тот, кто не верит в Бога, полагает, что избежит преисподней. Тот, кто не верит в закон, полагает, что избежит тюрьмы. Но мы отвлеклись.
Я бы с удовольствием еще поговорила со священником. Но он пристально смотрел на книгу, которую я держала в руке, — потрепанную Библию, и я показала ее отцу Шандору. Он протянул было руку, но тут же отдернул.
— Откройте ее, — попросил он.
Я послушно распахнула слежавшиеся страницы. Отец Шандор, заложив руки за спину, наклонился к томику и тут же отпрянул.
— Бесовские знаки, — пробормотал он. — Кровью писаны.
—Вы тоже считаете,
— Видел я такие Библии. Не вносите их в храм.
— Почему?
— Они осквернены. Выбросьте ее. Ее сжечь надо.
— Это вещдок, — не согласилась я. Но после того, что он сказал, Библия стала жечь мне руки. В переносном смысле, конечно. Заметив мое замешательство, Синцов отобрал у меня книгу и пролистал.
— А все-таки, что эти символы означают? — спросил он.
Священник неохотно заглянул в открытые страницы.
— Что-то вроде гимна сатанистского: «Ночи Древних ныне соединены с нашими Днями… Их дни стали нашей Ночью, и Их Ночь пусть станет нашим Днём! И Ночи и Дни же эти Да не будут сочтены и до окончания Времён!» — он произносил это певуче, и очень значительно, выделяя слова голосом так, что было понятно, эти слова начинаются с заглавной буквы.
— Вы это читаете? — удивилась я.
— Это каббалистическая криптограмма, — пояснил отец Шандор, — я просто знаю, как она выглядит.
— А это? — ткнул пальцем в бурые строчки Андрей. — «Да здравствует Сатана!»?
Священник содрогнулся.
— Я не могу это произнести, — ответил он. — И так уже грех совершаю. Вам надо в городе это показать, в музее религиоведения. Получите там официальное заключение. И избавьте меня от этого.
— Это что, Эринберг распространял? — спросила я, отбирая у Синцова книгу. — Зачитался, что ли? — сказала я ему.
— Интересно же!
— А как ты прочел: «Да здравствует Сатана!»? Ты уже стал в этих закорючках разбираться?
— Кое в каких, — уклончиво ответил Андрей; —А чего тут не понять, это по-латыни: «Ave Satanas!» Как я сразу не разглядел!
Священник, поджав губы, неодобрительно смотрел на нас.
— Да, эту заразу распространял Эринберг.
— Так он сатанист? — я не могла отвести глаз от загадочных символов. Под розовыми закатными облачками буквы стали казаться не бурыми, а красными, и чем дольше я на них смотрела, тем больше меня охватывало ощущение, что они наливаются кровью, пламенеют и прожигают тонкие страницы. Странно; но почему-то эти буквы приковывали взгляд, и через пару секунд начинала казаться, будто на страницах книги нет больше ничего, никакого текста, кроме этих жгучих письмен.
Священник не ответил мне. Он задумчиво смотрел в мое лицо, и видно было, что его что-то беспокоит.
— Может, вы скажете, кто такие сатанисты? — нарушил тишину Синцов.
Священник не торопился отвечать, казалось, глубоко задумавшись. Потом вздохнул:
— Вы знаете что-нибудь об апостоле Павле? Мы с Синцовым в смущении переглянулись.
— Понятно, — снова вздохнул священник. —Ну ладно, лекцию вам читать не буду. В двух словах: теологи считают, что истинно свидетельство апостола Павла о существовании внутреннего, иными словами — естественного нравственного закона даже у тех людей, которые никогда не соприкасались с понятиями христианской нравственности. Понимаете, о ком я говорю?