Темное солнце
Шрифт:
Я вцепился ему в руку, ощутил ее живительное тепло и встал.
– Кстати, меня зовут Пакен. – Он произносил свое имя с восторгом, будто находил его достойным особого восхищения. – А тебя?
– Ноам.
Его брови взметнулись.
– Ноам? Никогда не слышал.
Я пожалел, что ответил искренне. Почему было не назваться каким-нибудь вымышленным именем, как раньше? Он промурлыкал:
– Ноам… Ноам… Ноам… Отлично подходит для того, что я тебе предложу.
– О чем ты?
–
Пакен нырнул в душистую тьму хлебной лавки и крикнул хозяйке:
– Самое лучшее для моего друга!
Мы сели на скамейку у двери. Тотчас возникла маленькая усердная брюнетка с деревянным блюдом, полным пирожков, аппетитных с виду и наверняка дивных на вкус. Тут были и овальные, и витые пирожки, и трубочки, а пеклись они из муки с ореховым привкусом, которую делали из чуфы; кухарка разнообразила их начинкой из фиников, изюма, сыра или меда, а то присыпала сверху зернышками аниса, мака, тмина или фенхеля.
– Какие тебе больше нравятся? – ласково спросил Пакен, схватив треугольный пирожок с ягодами можжевельника, пока я уплетал все подряд. – Жареные или печеные?
Я торопился поскорее набить желудок и не знал, что отвечать. Он понял это, улыбнулся и сам ответил на свой вопрос:
– А я обожаю жареные. – Он выбрал еще один, с наслаждением его прожевал и добавил: – Ну, ешь, не буду тебе мешать.
Он прислонился к стене, обратив лицо к солнцу. Я для него больше не существовал, и это меня вполне устраивало, я мог набивать брюхо без зазрения совести.
Когда мое чавканье затихло, он открыл глаза и убедился, что я насытился.
– Ноам, я не буду приставать к тебе с расспросами, откуда ты родом, от чего бежишь, что пережил, не стану вызнавать подробности твоих злоключений. Мне достаточно того, что я и сам вижу: ты в нужде и не знаешь, как из нее выбраться. Это так? Скажи, да или нет?
– Да, – отвечал я, довольный, что избежал объяснений.
– У меня для тебя кое-что есть. Работа. – Он откинулся назад и задумался. – Ну, я сказал, работа… но вернее сказать… занятие.
Он разговаривал не столько со мной, сколько с собой, возражал себе, комментировал свои слова.
– Несомненно, занятие приятное… оно принесет хорошие плоды.
Он усмехнулся, и мне показалось, что он обо мне забыл. Его правая рука нащупала собранные в пучок черные блестящие волосы, убедилась, что они в полном порядке. Потом она занялась предплечьем левой руки, медленно и чувственно размяла его. Казалось, что для Пакена не было на свете ничего более упоительного, чем ласкать Пакена или ощущать ласки Пакена.
Он наклонился ко мне:
– Это мое.
– Что?
– Работа… это занятие…
Меня сбивала
– Тебе это удается.
– Что ты имеешь в виду? – воскликнул он.
– Ты кажешься счастливым.
Он загадочно улыбнулся и потер верхнюю губу об нижнюю: казалось, он сам себя целует. Я завороженно наблюдал за его поведением, но меня тревожила чувственность, которую он во мне будил. Это меня смущало.
Он оглядел меня с головы до ног.
– Сегодня утром ты поздно пришел на берег Нила, и я помешал твоему омовению. Для того занятия, которое я тебе предлагаю, слишком чистым быть невозможно. Так что советую тебе вернуться к реке.
– Что бы хочешь сказать?
– Вернись и выкупайся. Ну и возьми с собой эту коробочку с древесной золой и почисти как следует зубы: отменное средство!
Он прислонился к стене, закрыл глаза, обратил лицо к солнцу, позаботившись о том, чтобы была освещена вся его нежная сильная шея. Он все еще был наедине с собой.
Я пошел вдоль берега, увидел свое прежнее место, разделся, сложил на камне одежду и окунулся в воду.
На сей раз я старательно растер кожу и почистил зубы, а затем вволю наплавался, расслабляясь в волнах, нежась в теплой воде и щурясь от утреннего солнца, мягко ласкавшего кожу. Мое сытое естество испытывало незамутненную радость жизни.
Я вернулся к зарослям тростника и увидел на берегу Пакена; он меня разглядывал.
– Ты красивый, – ровным голосом произнес он, почесал в затылке, будто взвешивая приговор, и подтвердил: – Ты красивый. Да.
И сами слова, и эта настойчивость привели меня в замешательство. Я высокомерно проворчал:
– К чему это замечание?
Он расхохотался. Меня все больше раздражала его манера общения, это навязывание своего ритма, эти двусмысленности.
Я вышел на берег и завертел головой в поисках своего камня.
– Где моя одежда?
– Хм… я ее забрал.
– Что?
– Не сердись. Она тоже нуждается в хорошей чистке.
– Ты надо мной смеешься! Я не останусь в таком виде…
Его взгляд еще раз прошелся по моему телу, задержался на члене.
– Конечно нет. – Он достал из-за спины мешок и бросил мне. – Лови. Я принес тебе свои вещи.
Этот жест погасил мое возмущение. В общем-то, думал я, одеваясь, если его манера поведения мне непонятна, в этом больше виноват я, чем он. Он с раннего утра возится со мной и пытается мне помочь. И я не имею права на него сердиться. Мне не в чем его упрекнуть ни за слова, ни за поступки. Но я плохо понимаю происходящее. Почему он мне помогает?