Тёмное пламя
Шрифт:
Мэй так зол, потому что из-за него, Мэя, и этого несчастного Чемпиона была поставлена на кон жизнь неблагого, репутация Дома и его честь. Все Волки под угрозой, если лорд Фордгалл сумеет как следует сформулировать обвинение, а у Советника будет слишком мало свидетелей, чтобы опровергнуть его слова. И как задирался Франт, свидетелями были лишь Мэй и девушки с пришитыми подолами.
Коридоры опять сливаются в калейдоскоп — Мэй несется вниз так, словно решил-таки переломать свои ноги-ходули.
Как Мэй успевает бежать настолько быстро и прикидывать что-то в уме, для меня загадка.
Видимо, особые офицерские навыки!
Последняя дверь распахивается наружу, на улицу, Мэй ледяной стрелой устремляется к самому центру площадки, туда, где сейчас окруженные оставшимися на почтительном расстоянии зрителями, выясняют отношения суровый Советник и мерзкий Фордгалл.
Глава Дома Леса говорит очень громко, а Джаред — совсем тихо, но слова нашего Советника слышны даже больше.
Хуже всего, что Фордгалл выставляет претензию, которая может поколебать доверие к королевскому сейчас Дому:
— …и раз ваш король не может контролировать свою гвардию, воспитать в своих лучших! Лучших! Королевских! Волках самые простые законы гостеприимства, то, очевидно, этот король не сможет справиться и с одним королевством, не говоря уж о Восьми!
Эти слова находят отклик не только у лесных, но и у небесных — тех, кто больше всего был шокирован проявлением нрава нашей Вороны. Волки бесстрастно молчат, тут есть, кому говорить за них, а Советник спокоен.
— Наш король. Вы оговорились, Лесной лорд — наш король. Наш общий король, тот самый, в Доме которого все обязаны соблюдать правила вежливости и требования Слова, в том числе и гости.
Мэй спешит, волки перед ним расступаются, пусть и по разным причинам: кто-то узнает его; кто-то помнит, что Мэй сопровождал Бранна; кто-то просто видит на дублете четыре полосы от когтей и не смеет чинить препятствий полному офицеру Дома Волка. Выше него по званию лишь Советник и Алан, глава стражи. Только у них вышито пять полос.
— Это навет! Поклеп и напраслина! — из-за спины Фордгалла, будто злобный лепрекон из коробочки, выпрыгивает Финтан. — Наш подданный, мой четвероюродный кузен, образец светского поведения. Был! Я свидетель тому, как он похлопал неблагого волка по плечу. Дружески!
В голосе лесного принца сожаление вдоволь приправлено яростью. Видимо, ему правда жаль пустоголового Франта. И еще больше жаль, что задуманное не исполнилось. Плохо только — они родня. Теперь Дом Леса не отступит!
—
Мало того — стороной, оскорбляемой даже перед началом дуэли!
Масла в огонь добавляет то, что за спиной Финтана начинают всхлипывать поклонницы его четвероюродного кузена.
И в этот момент в круг переговорщиков влетает наш офицер Мэй. Он немного задыхается, но выпаливает разборчиво:
— Я тоже был там! И видел! Как почивший за свое вызывающее поведение Кунотиджернос, — надо же, и имя помнит! Мэй, видимо, действительно блестящий офицер, — оскорблял королевского волка Бранна словом и жестом.
А Финтан своего родственника по имени не называл.
Симпатии толпы становятся явственнее и раскалываются на примерно равные части — теперь ши незачем сохранять серьезность, это больше не пахнет новой войной, это пахнет политическими разборками.
Напряжение спадает. Можно убрать руки от оружия и даже делать ставки, чем все Дома немедленно начинают заниматься.
— Но вы же не можете верить моему сыну меньше, чем явно заинтересованному волку! — Фордгалл неприятно удивлен как Мэевым явлением, так и его хваткой памятью. — Тем более, что он у вас при должности.
Вот теперь ши в черно-серебряном не молчат — усомниться в офицере!
Джаред поднимает руку, и волки смолкают, недовольно ворчат лишь самые упертые, и то вполголоса.
— Слово офицера много значит в нашем Доме. Это слово чести, и оно нерушимо. Мы привыкли доверять своим ответственным волкам, да еще и при должности, как вы верно заметили, Лесной лорд, — Джаред светски прикладывает руку к груди, отвешивая небольшой поклон. — Слово принца Леса, разумеется, весомо, но ваш сын известен некоей снисходительностью к деталям.
Джаред улыбается легко и приятно, но лишь половиной рта, будто напоминая старому другу о давнем курьезном случае.
Толпа беспамятна, она помнит бывшее не дальше пяти минут, но Гволкхмэй произнес имя Франта, а Финтан обошелся лишь кузеном. Ши посмеиваются не только за спиной Джареда, но и за спиной Фордгалла.
Франт и Франт, не думаю, что Финтан утруждал себя непроизносимым именем. Наверняка ограничивался чем-нибудь навроде «мой дорогой друг и кузен». Мне даже жаль почившего лесовика, похоже, не существовало и короткой версии того имени. Гволкхмэя все зовут Мэем, а лесовика исключительно Франтом.