Темное пламя любви
Шрифт:
Слышала Ольгушка также, что если до сорокового дня со смерти какого-то человека испечь блинов и выставить их на окно на ночь, то можно накликать покойника, который придет из свежей могилы блинов отведать.
Однако вот какая закавыка: Великий четверг давно миновал, покойников в доме отца Каллистрата, по счастью, не было, блины для них никто не пек и на окошко не выставлял… да и вообще давненько не хоронили никого ни в Курдушах, ни в Берложье, ни в других окрестных деревнях.
Видать, случайно забрели чужедальние усопшие на поповское подворье! Перекрестилась Ольгушка,
Испугалась, конечно. Известно ведь: покойники могут приходить по ночам, чтобы выместить злобу на немилых соседях, особенно на тех, кто поминает умерших недобрым словом! Нашлось бы немало навий, которые явились бы свести счеты с попадьей, ибо она не только об Ольгушкиных отце с матерью, но и о других, что живых, что мертвых, вечно злословила.
– Я сейчас замету, замету поганые следы, тетенька, не бранись! – поспешила успокоить попадью Ольгушка, однако та лишь головой покивала задумчиво, глаз со странных следов не сводя, а потом… а потом вдруг улыбнулась, вздохнула так, словно камень с ее души упал, – да и затворила окошко.
С тех пор тетку Лукерью будто подменили: Ольгушку она больше не шпыняла ни тычками, ни словесно, да и вообще в ее сторону почти не глядела, а когда глядела, то словно и не видела, будто и нет ее, все какими-то своими мыслями была занята – видать, приятными, потому что улыбка (невиданное прежде явление!) то и дело блуждала по ее вечно хмурому и неприветливому лицу…
«Что за чудеса? – изумлялась Ольгушка. – Что же это творится такое? Что с ней содеялось?» Однако ответа пока не находила.
Этот дядька – типичный «настоящий полковник»! – нипочем не желал верить, что у него инфаркт, пыхтел на жену, которая вызвала «Скорую», врача из линейной бригады довел чуть ли не до слез, а потом вдруг начал помирать. Тут и вызвали реанимацию – или на спасение, или на «отпустить».
Ольга помнила, что, когда еще только начинала работать на «Скорой», чуть ли не шелест ангельских крыл слышала, когда входили реаниматологи. Линейная бригада сразу буквально по стенам размазывалась, чтобы не мешать: только глазела на них затаив дыхание.
Теперь и на Ольгу так же глазеют. И это понятно! Ведь за реаниматологами больше ничего нет – только последняя дверь, последняя ступенька, последний порог. Это они решают – производить какие-то воскрешающие пациента действия или «открыть форточку». А когда кто-то говорил, что это выражение – вульгарный профессионализм, Ольга всегда поправляла: это никакой не медицинский жаргон – это старинный русский обряд: распахнуть фортку или окошко, чтобы душа умирающего свободно отлетела, чтобы тому, кто страдает, легче было умереть.
Ольга не знала, откуда это знала. Откуда-то!
Может, из прошлой жизни?
Довольно потертая и замызганная фраза, однако Ольга просто не могла иначе объяснить, почему в ее голове живут какие-то слова и выражения, которые она вроде бы не могла
Игорь, который читал еще больше ее (у Шмелевых была огромная библиотека, собранная еще отцом Владимира Николаевича!), говорил, что всем лучшим в себе он, совершенно как Максим Горький, обязан книгам. «Но и всем худшим, – добавлял, смеясь, – тоже!»
Игорь, Игорь, Игорь!..
Надюшка, которую три года назад очень подло бросил муж (сразу после рождения дочки он резко объелся груш, как только понял, что новорожденный ребенок кричит по ночам, требует неустанных забот не только от матери, но и от отца, и жизнь семьи с ребенком – это совсем не то, что жизнь как бы вечно влюбленных красавца и красавицы, тем паче, что красавицу разнесло поперек себя шире, да и молоком она вечно пахнет… оказывается, Надюшкин муж был искусственник и страдал аллергией на запах материнского молока!), после развода даже не вспоминала о нем. Сказала, что разлюбила его, как только поняла, что он жестокий подлец, а она не может любить подлеца. И многозначительно поглядывала при этом на Ольгу, как бы намекая, что та должна разойтись с Игорем, потому что нельзя любить убийцу.
Наверное…
Но что же ей делать, если она не переставала любить его ни на миг? Ужас пережитого постепенно угасал, и Ольга все чаще думала, что Валентина Петровна, очень может быть, права. Наверное, Ольга и в самом деле чем-то достала мужа, если он не выдержал и начал стрелять в нее, как только в его руках оказался пистолет.
Но чем же именно она его достала и почему ему и в голову ни разу не пришло выстрелить в нее раньше – из собственного табельного оружия? А из этого пистолета – пришло…
Объяснение могло быть только одно: как раз перед тем, как Ольга вернулась домой, Игорь что-то узнал о ней. Узнал такое, что совершенно сошел с ума и просто не смог сдержаться.
Но что же именно он узнал? Что?!
– …Оля, мы тогда поехали?
Ольга вздрогнула, глядя на Люсю, врача линейной бригады, которая еще оставалась в квартире «настоящего полковника».
– Ты о чем?..
– У нас вызов.
– Конечно, поезжайте. Счастливо, ребята.
– Да делайте же вы что-нибудь! – закричала в эту минуту жена инфарктника. – Он умирает! Умирает!
Ничего, обошлось. Инфарктника к жизни вернули, причем даже без жутких приемов вроде прекардиального удара и дефибрилляции. Настало время везти его в больницу… но квартира находилась на пятом этаже хрущевки без лифта. А спускаться ему самому никак нельзя! Больной рвался идти своими ногами, не желая слушать запретов врачей, как будто у него не только инфаркт, но и инсульт, причем мозг уже поражен безвозвратно. То есть вообще никаких разумных доводов не слушал! Жена тогда в полном уже отчаянии закричала: «Витя, если пойдешь сам, я тебя внизу встречу, из окна брошусь!»