Темно-синий
Шрифт:
Гитарное соло заполняет комнату, и динамики разрываются от мелодии «Жаль, что ты не здесь». Вот! Вот что я чувствую: я развернута, открыта, моя кожа уже не плотная и упругая, меня вывернули наизнанку. Я грохаю стакан с соком на прикроватный столик и несусь к проигрывателю. Торможу пластинку рукой с визгом, похожим на злобного кота, оттаскиваю иглу по винилу.
— Хватит! — воплю я.
Я плачу, как будто я тут одна, как будто в комнате нет никого, кто бы меня услышал. Потому что никого и нет. Здесь только я и этот труп, который раньше был мне родным.
Да,
— Хорошо, мам, — говорю я, доставая из шкафа ее кристаллы и расставляя их полукругом у кровати. — Знаешь, что мы будем делать? — спрашиваю я. — Мы устроим сеанс. Да, устроим сеанс. Прямо как в твоих книгах по оккультизму и метафизике, помнишь? Как в тот раз, когда мы пытались связаться с твоим отцом много лет назад. Помнишь? Ты, я и папа вызывали твоего отца. И пусть тогда не сработало, мама, пусть тебе не удалось с ним поговорить, но на этот раз сработает — я обещаю. Я не буду хихикать и все портить, как тогда, когда была маленькая. Сеанс! Мы тебя вытащим, мама. Мы заберем тебя с этой пустой земли. Мы возвратим тебя в мир живых. Ты слышишь меня, мама? Просто верь, ладно? Верь в меня, верь в эти кристаллы. В эти сильные, исцеляющие, вибрирующие кристаллы. Эти кристаллы работают, правда? Ты была права. Верь каждому моему слову, потому что я вытащу тебя…
Мне некого больше взять за руку, и поэтому я просто беру обе мамины руки. Сжимаю бледные, слабые пальцы.
— О, великие силы, — говорю я. — О, другой мир, дай нам силу. — Мой голос трясется, как желе на тарелке, потому что не знаю, что делаю, я просто выдумываю на ходу всякую чушь. — Дай нам силу вернуть Грейс Амброз. Грейс Амброз, рожденную третьего апреля одна тысяча девятьсот семидесятого года. Грейс Амброз, любительницу арахисового масла и сэндвичей с беконом, искусства и любительницу… — мой голос дрожит, — Ауры Амброз. Взываем к тебе, пожалуйста, позволь ей вернуться невредимой. Она принадлежит реальному миру. Ее имя Грейс Амброз, и она еще не мертва.
Но, смотря на нее, нельзя сказать, что это так. Слезы, оставившие на моих щеках серебряные дорожки, начинают капать с нижней челюсти. И я больше не могу сказать ни слова.
20
Когда вы заботитесь о шизофренике, жизненно важно не пренебрегать другими отношениями в семье.
Полчаса спустя я стою на тротуаре перед фотостудией «Зеллере». Смотрю сквозь витрину, пока Нелл не появляется в поле зрения. Проходит в переднюю комнату и отвечает на звонок. Говорит несколько слов в трубку и роется в бумагах на столе. На секунду поднимает взгляд и пристально смотрит на меня. Говорит что-то еще в телефон, наверное, «могу я перезвонить вам?».
Я дрожу. Мне хочется убежать, но не могу: мои ноги превратились в уродливые корни, которые проросли сквозь тротуар. Я разорвала серый бетон, как дерево разрывает надгробие на старом кладбище. Я все разрушила,
Нелл открывает переднюю дверь своей фотостудии и пялится на меня.
Я пытаюсь открыть рот, но ничего не выходит. Я грязная, потому что не голову же мыть в такое время? И на мне та же нестираная толстовка, в которой я хожу третий день, так разве кто-то захочет быть бабушкой такой, как я? Но у меня сейчас нет выбора — здесь, в углу, в который я себя загнала. Я жажду рассказать этой женщине, стоящей передо мной, что мы как ступеньки в лестнице и между нами только одна ступенька. Я пытаюсь сложить слово — бабушка, — но все, что выходит наружу, всего лишь жалкое «баапх…».
Жаль, что я не была прозрачной в те выходные, что проводила у Нелл, работая не столько из нужды иметь карманные деньги, сколько из желания видеть ее, знать, как звучит ее голос. Жаль, что все это время она не знала, как мне хотелось приблизиться к тому, что унес с собой папа: к семье. Хотелось узнать, еще раз узнать, какое это прекрасное слово на ощупь.
Это плохая идея, говорю я себе. Очень плохая идея… Как я все объясню? И почему Нелл должна хотеть помочь? Никто не хочет. Никто — ни папа, ни Дженни.
И к тому же: Никогда не звони своей бабушке. Одного человека она уже бросила. Я поворачиваюсь на каблуках и двигаюсь обратно к «темпо».
— Аура, — зовет Нелл. Звук моего собственного имени — словно удар током. Как будто я наступила на оборванный провод электропередачи.
Когда я поворачиваюсь, мы смотрим друга на друга в течение нескольких секунд — между нами три плитки тротуара и шестнадцать лет. Жизнь назад у меня могла бы быть бабушка. А сегодня я — наказание.
Но Нелл… ее глаза за огромными очками становятся широкими и испуганными. Как будто она знает. Она знает?
— Как… как твоя мама… как… Грейс? — спрашивает она наконец.
Я в таком отчаянии, мое лицо покрывается морщинами, и я омерзительна — я омерзительна, — я не могу больше этого вынести, и я плачу, и все в мире неправильно, и я думаю, что могла все исправить, но не могу, не могу, не могу…
— Я думаю… я думаю, она умирает, — говорю я.
21
Кататония может включать в себя ступор, застывание в неудобных позах, также либо чрезвычайную жесткость, либо гибкость конечностей. Смотри также: неодушевленный предмет.
Нелл вешает на дверь табличку «Закрыто», и, не успеваю я опомниться, она уже держит в руке ключи от «темпо», словно вор-карманник. Она несется по улицам, как полицейский в детективном прайм-тайм шоу. Я сижу на пассажирском сиденье и чувствую себя ее ненормальной подружкой, которой Нелл не доверяет руль.