Темная Башня
Шрифт:
Патрик замялся, посмотрел на Роланда, ожидая подтверждения, стрелок кивнул.
— Да, Патрик. Час Алого Короля пришел, и ты — его палач. Продолжай.
Старый Король метнул еще четыре снитча, и Роланд с легкостью их расстрелял. Больше не метнул ни одного, поскольку лишился рук, которые отправляли снитчи в полет. Наконец Патрик стер все, за исключением глаз, а вот с ними оставшийся кусочек ластика ничего не мог поделать. Они продолжали светиться красным и когда розовый цилиндрик (первоначально крепящийся к одному из карандашей, пачка которых была приобретена в Норвиче, штат Коннектикут, в универмаге «Вулвортс» на распродаже «Снова в школу» в августе 1958 года)
Больше от Алого Короля ничего не осталось.
Тень вершины пирамиды коснулась-таки дороги. А небо на западе сменило оранжевый цвет на кроваво-красный, какой Роланд с детства видел в своих снах. И как только это произошло, сила зова Темной Башни удвоилась, утроилась. Роланд почувствовал, как она дотянулась до него и схватила невидимыми руками. Его время пришло.
Но оставался юноша. Лишенный друзей и близких юноша. Роланд не хотел бросать его здесь, на краю Крайнего мира, если мог этого избежать. Искупление грехов нисколько его не интересовало, и однако спасение Патрика могло стать добрым делом после всех предательств и убийств, на которые ему пришлось пойти ради того, чтобы добраться до Темной Башни. Семья Роланда умерла. Последним ушел его рожденный вне брака сын. А теперь Эльду и Башне предстояло соединиться.
Но сначала… или в конце… предстояло решить этот вопрос.
— Патрик, послушай меня. — Он положил руки на плечи юноши, левую, здоровую, и правую, изувеченную. — Если ты хочешь жить и нарисовать все картины, которые ты должен нарисовать по воле ка, не задавай мне ни одного вопроса и не заставляй повторять ни единого слова.
Юноша смотрел на него огромными, округлившимися глазами и молчал. Оба купались в красном, умирающем свете. И Песня Башни поднялась до крика, в котором слышалось только одно слово: каммала.
— Возвращайся на дорогу. Собери все банки, которые остались целыми. Еды тебе хватит. Возвращайся назад той же дорогой, по которой мы пришли сюда. Никуда с нее не сворачивай. Все у тебя получится.
Патрик кивнул, понимая, о чем толкует стрелок. Роланд видел, что юноша ему поверил, и это был добрый знак. Вера могла защитить его куда лучше, чем револьвер, даже с рукояткой из сандалового дерева.
— Возвращайся к «Федералу». Возвращайся к роботу, Заике Биллу. Попроси его отвести тебя к двери, которая открывается на американскую сторону. Если она не откроется под твоей рукой, нарисуй ее открывающейся своим карандашом. Ты меня понимаешь?
Патрик вновь кивнул. Естественно, он понимал.
— Если ка решит привести тебя к Сюзанне в любом где и когда, скажи ей, что Роланд по-прежнему ее любит, всем сердцем. — Он притянул Патрика к себе, поцеловал в губы. — Передай ей вот этот мой поцелуй. Ты меня понимаешь?
Патрик кивнул.
— Хорошо. Я ухожу. Долгих дней и приятных ночей. И пусть мы встретимся на пустоши в конце тропы, когда уйдут все миры.
Но даже тогда Роланд знал, что этого не случится, потому что все миры не уйдут никогда, да и не будет для него никакой пустоши. Для Роланда Дискейна, последнего из рода Эльда, тропа заканчивалась Темной Башней. И его это вполне устраивало.
Стрелок поднялся. Юноша смотрел на него снизу вверх, широко
— А ТЕПЕРЬ РОЛАНД ИДЕТ К ТЕМНОЙ БАШНЕ! Я НЕ УРОНИЛ СВОЕЙ ЧЕСТИ, И ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕСУ РЕВОЛЬВЕР МОЕГО ОТЦА, И ТЫ ОТКРОЕШЬСЯ ПОД МОЕЙ РУКОЙ!
Патрик наблюдал, как он шагает туда, где заканчивалась дорога, к черному силуэту на фоне горящего кровавым огнем неба. Он наблюдал, как Роланд шел среди роз, и сидел, дрожа в сумерках, когда Роланд начал выкликать имена своих друзей, близких, членов ка-тетов. Эти имена далеко разносились в кристально чистом воздухе, словно хотели навечно остаться в нем эхом.
— Я иду во имя Стивена Дискейна, он из Гилеада!
Я иду во имя Габриэли Дискейн, она из Гилеада!
Я иду во имя Кортленда Эндруса, он из Гилеада!
Я иду во имя Катберта Оллгуда, он из Гилеада!
Я иду во имя Алена Джонса, он из Гилеада!
Я иду во имя Джейми Декарри, он из Гилеада!
Я иду во имя Ванни Мудрого, он из Гилеада!
Я иду во имя Хакса-повара, он из Гилеада!
Я иду во имя Давида-сокола, он из Гилеада и неба!
Я иду во имя Сюзан Дельгадо, она из Меджиса!
Я иду во имя Шими Руиса, он из Меджиса!
Я иду во имя отца Каллагэна, он из Салемс-Лота и с дорог!
Я иду во имя Теда Бротигэна, он из Америки!
Я иду во имя матушки Талиты, она из Речного Перекрестка, и положу здесь ее крест, как и обещал!
Я иду во имя Стивена Кинга, он из Мэна!
Я иду во имя Ыша, храбреца, он из Срединного мира!
Я иду во имя Эдди Дина, он из Нью-Йорка.
Я иду во имя Сюзанны Дин, она из Нью-Йорка!
Я иду во имя Джейка Чеймберза, он из Нью-Йорка, и его я называю своим истинным сыном!
Я — Роланд из Гилеада, и я иду сам по себе; ты мне откроешься.
И вот тут протрубили в рог. От этого звука у Патрика похолодела кровь, и при этом он испытал благоговейный трепет. Эхо затихло, а минуту спустя раздался громкий, раздирающий барабанные перепонки скрежет: открывалась дверь, простоявшая запертой целую вечность.
И наступила тишина.
Патрик просидел, где и оставил его Роланд, у подножия пирамиды, дрожа всем телом, пока в небе не появились Старая Звезда и Древняя Матерь. Песня роз и Башни не прекратилась, но заметно поутихла, смолкла буквально до шепота.
Наконец он вернулся на дорогу, собрал все уцелевшие банки, которые смог отыскать (их оказалось на удивление много, учитывая силу взрыва, который уничтожил повозку), нашел мешок из оленьей шкуры, в который их и положил. Вспомнил, что забыл карандаш и вернулся за ним.
Рядом с карандашом, поблескивая в свете луны, лежали часы Роланда.
Юноша взял их, издав короткий (и нервный) радостный крик. Положил часы в карман. Затем вышел на дорогу и закинул на плечо мешок с банками.
Я могу сказать вам, что он шагал чуть ли не до полуночи, прежде чем остановился, чтобы отдохнуть. Я могу сказать вам, что часы полностью остановились. Я могу сказать вам, что на следующий день, около полудня, когда он вновь посмотрел на них, они шли в положенном направлении, но еще очень медленно. А вот больше о Патрике я ничего рассказать не могу. Ни о том, добрался ли он до «Федерала», ни о том, нашел ли Заику Билла, ни о том, вернулся ли на американскую сторону. Ничего такого я вам рассказать не могу, скажите: увы. Здесь темнота скрывает его от глаза рассказчика, и он должен идти в ней один.