Темная Башня
Шрифт:
Рисовал он недолго. Когда Сюзанна увидела, как он клюет носом над альбомом в оранжевом отсвете скатившегося за горизонт солнца, она вытащила альбом из несопротивляющихся пальцев, уложила юношу на повозку (стоявшую ровно, поскольку ее передняя часть опиралась на торчащий из земли валун), укрыла шкурами, поцеловала в щеку.
Сонный, Патрик протянул руку и коснулся болячки под нижней губой Сюзанны. Она скривилась, но не отдернула голову. Язву снова покрыла плотная корка, но любое прикосновение причиняло боль. Чего там, в эти дни даже попытка улыбнуться отдавалась болью. Рука упала, Патрик уснул.
Небо усыпали звезды. Роланд с жадностью разглядывал их.
— Что ты видишь? — спросила она его.
— А что видишь
Сюзанна оглядела сверкающий звездами небосвод.
— Ну, вот Старая Звезда и Древняя Матерь, но они, похоже, сдвинулись к западу. А это… Боже ты мой! — Она положила руки на заросшие щетиной щеки (настоящей бороды у Роланда не было, только трехдневная щетина) и повернула его голову. — Его там не было, когда мы уходили от Западного моря, я знаю, что не было. Это созвездие из нашего мира, Роланд, мы называем его Большая Медведица.
Он кивнул.
— Когда-то, согласно древнейшим книгам из библиотеки моего отца, оно сияло на небе и в нашем мире. Ковш Лидии, так оно называлось. И теперь оно появилось вновь. — Улыбаясь, он повернулся к Сюзанне. — Еще один признак жизни и возрождения. Как, должно быть, противно Алому Королю смотреть на небо со своего балкона и видеть, что оно появилось вновь.
Вскоре Сюзанна заснула. И увидела сон.
Она в Центральном парке, под ярко-серым небом, с которого вновь планируют первые редкие снежинки. Неподалеку поют не «Молчаливую ночь» и не «Что это за дитя?» но песню Риса: «Тянись, рис зелен, / Расти рис ядрен. / Тянись рис зелен, / Камкам-каммала». Сюзанна снимает шапочку, опасаясь, что та каким-то образом изменится, но нет, на шапочке по-прежнему вышито СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА! и
(тут никаких близнецов)
она успокаивается.
Оглядывается, и вот они, Эдди и Джейк, улыбаются ей. Оба с непокрытыми головами; она забрала их шапочки. Соединила их шапочки в одну.
На Эдди фуфайка с надписью Я ПЬЮ «НОЗЗ-А-ЛА».
На Джейке фуфайка с надписью Я ЕЗЖУ НА «ТАКУРО СПИРИТ».
В этом для нее нет ничего нового. А вот то, что она видит у них за спиной, неподалеку от въезда для карет со стороны Пятой авеню, для нее в новинку. Речь идет о двери высотой примерно шесть с половиной футов, из прочного железного дерева, как представляется на первый взгляд. Ручка у двери из литого золота, на ней гравировка, которую леди-стрелок узнает: два скрещенных карандаша. «Эберхард-Фабер» № 2, в этом она не сомневается. Со срезанными ластиками.
Эдди протягивает ей чашку горячего шоколада. Со сливками поверху, присыпанными мускатным орехом. «Эй, — говорит он, — я принес тебе горячий шоколад».
Она не обращает внимания на протянутую ей чашку. Во все глаза смотрит на дверь.
— Такие же стояли на берегу, не правда ли? — спрашивает она.
— Да, — отвечает Эдди.
— Да, — вторит ему Джейк.
— Ты сообразишь, что к чему, — говорят они хором, улыбаются друг другу, очень довольные.
Она проходит мимо них. На тех дверях, через которые «извлекал» их Роланд, были надписи: УЗНИК, ГОСПОЖА ТЕНЕЙ и ТОЛКАЧ. На этой — символы
Она поворачивается к Эдди и Джейку, но их уже нет.
Центрального парка тоже нет.
Она смотрит на развалины Луда, на бесплодные земли.
Холодный, горький ветерок доносит слова: «Время почти истекло… Поторопись…»
Проснулась она в панике, думая: Я должна его покинуть… и будет лучше, если я сделаю это до того, как Темная Башня покажется на горизонте. Но куда я пойду? И как смогу оставить его, если ему предстоит схватиться с Мордредом и Алым Королем, а рядом с ним останется только Патрик?
Последняя мысль перекинула мостик к печальному выводу: если дело дойдет до драки, от Ыша пользы Роланду будет куда больше, чем от Патрика. Ушастик-путаник не раз и не два доказывал свою храбрость и мог бы по праву носить титул стрелка, будь у него револьвер и рука, которая могла бы его держать. Патрик же… Патрик был… ну, стрелял карандашом. Стрелял быстрее молнии, да только «Эберхард-Фабер» едва ли кого мог убить, разве что очень уж остро заточенный.
Она села. Роланд, который нес вахту, привалившись к скутеру с дальней стороны, не заметил, что она проснулась. Она и не хотела, чтобы он заметил. Потому что начал бы задавать вопросы. Снова легла, укрылась шкурами, подумала об их первой охоте. Вспомнила, как олень-одногодок развернулся и побежал на нее, как она обезглавила его орисой. Вспомнила посвист, разносящийся по морозному воздуху, который издавал в полете выступ на обратной стороне тарелки, очень похожий на точилку для карандашей Патрика. Подумала, что ее разум пытается найти какую-то связь, но слишком устала, чтобы понять, что и как тут можно связать. А может, она слишком уж старалась найти эту связь. Если так, что же ей с этим делать?
Одно она знала точно, с того времени, как побывала в Калье Брин Стерджис. Символы на двери, которая вдруг возникла в Центральном парке, означали: НЕНАЙДЕННАЯ.
Время почти истекло. Поторопись.
На следующий день пришли слезы.
Вдоль дороги хватало кустов, за которые она могла зайти, чтобы справить нужду (и выплакать слезы, если больше не могла их сдерживать), но равнина становилась все более плоской и открытой. Примерно в полдень второго полного дня, проведенного в пути после того, как они расстались с Биллом, Сюзанна увидела, как ей показалось, тень от облака, двигающуюся далеко впереди, да только небо было синим от горизонта до горизонта. Потом большое черное пятно начало трансформироваться, и стало ясно, что к облаку оно не имеет никакого отношения. У Сюзанны перехватило дыхание, она остановила электрический скутер.
— Роланд! — воскликнула она. — Это же стадо буйволов, а может, это бизоны! Другого просто быть не может.
— Да, ты так говоришь? — Особого интереса в голосе Роланда не слышалось. — Мы звали их банноками, давным-давно. Большое стадо.
Патрик уже стоял на задней части Хо-2, его карандаш так и летал по странице альбома. Потом перехватил карандаш, зажал желтый корпус в ладони и начал ретушировать рисунок. Она буквально могла ощутить пыль, поднимаемую стадом, которую он сейчас изображал на бумаге. Ей показалось, что он взял на себя смелость пододвинуть стадо на пять или десять миль ближе. Впрочем, зрение у него могло быть более острым. Такое, решила Сюзанна, вполне возможно. Но в любом случае теперь и ее глаза приспособились, и она могла получше разглядеть бизонов. Их большущие мохнатые головы. Даже черные глаза.