Тело
Шрифт:
Но мне почему-то не было ни горестно, ни сладко в тот момент, вот в чем дело. По правде говоря, нам с Лялей уже давно следовало бы переспать. А я отчего-то тянул время и вот теперь, мне кажется, это будет сделать куда как труднее, чем в марте, когда мы только познакомились.
Мы еще раз поцеловались. Я обежал языком ее десны, нежно слизнул скользкую влагу с губ. Я почувствовал, что она тоже попыталась чем-нибудь удивить меня. Но чем тут удивишь – поцелуй он и есть поцелуй.
– Ты уже сказал ей? – вдруг спрашивает меня Ляля.
– Нет. –
– А вы спите вместе?
Я ответил не сразу. По правде говоря, да, но сказать ли об этом Ляле? Я и сам не понимал, почему мы все равно спали вместе. Нам это нравилось. Собственно, мы потому и поженились, из-за чувства обоюдного комфорта. Простые радости – вроде совместного просмотра телепередач – держали нас вместе все это время. Что-то посложнее уже давно бы развалилось и потеряло все свое очарование.
– Да, – сказал я, – спим. А что же нам еще делать, если мы живем под одной крышей.
– Ну, не знаю, – пожала плечами Ляля, – я бы, наверное, так не смогла. Если человек стал тебе чужим…
Много ты понимаешь, подумал я. Никто так вдруг не становится чужим, особенно жена, с которой прожил три года. Хотя, конечно, секса у нас стало куда как меньше, и я все чаще мастурбировал, блуждая по датским и голландским порносайтам.
Честно говоря, я мастурбировал как одержимый каждый вечер. Я хорошо научился оттягивать до последнего кульминационный момент и дрочил изощренно, до усталости. Мне годилось все – девочки и развратные пенсионерки, анальный секс и классика, варианты втроем и вчетвером, садомазохизм и лесбийская любовь.
Я снова оглянулся на то место, где лежал труп. Мне даже показалось, что я разглядел голую спину с прилипшими прелыми листьями.
– Это не важно, – сказал я, – по большому счету, это не важно, спим мы или нет. Может быть, ты бы вела себя точно также, очутись в моем положении.
– Да, – согласилась Ляля, – для меня это не важно. Но может стать важно, ты же понимаешь.
Я все понимал. Мне всегда казалось, что я прекрасно понимал женщин. Но есть ли от этого хоть какая-то польза? Стал ли кто-нибудь от этого счастливее?
Однажды я разочаровался в женщинах и теперь, вот беда, не могу очароваться ими снова. А, может, я просто слишком много дрочил, кто знает, что на самом деле имело значение, а что нет.
Я взял Лялину руку в свою. У меня смуглая кожа, а она, наоборот, белая как молоко. У меня широкая кисть и короткие пальцы, а у нее узенькая лапка в кольцах. Но кроме руки я ее нигде больше не трогал. Даже грудь не осмелился пощупать, нет опыта, что и говорить. Семейная ли жизнь сделала меня покладистым и робким или я таким был всегда, не знаю. Но годы в браке точно не идут на пользу, если вы собираетесь соблазнить девушку с проколотой нижней губой, и которая умеет писать песни об Австралии и о любви.
– Будешь еще курить? – спросила Ляля, забирая руку.
– Да, конечно. –
– Ты очень мнительный человек, – сказала она, – и очень добрый. Тебе ее жаль, мужчины часто жалеют женщин. И не могут уйти.
Может, и так. Моя жена напротив считала меня жестоким. И то, что я пошел сегодня на это кладбище, тоже в каком-то смысле, жестоко. Она ждет меня дома, нутром чую, ждет несмотря ни на что, может, просто по привычке. Я бы тоже ждал, наверное. Всякий раз, когда она встречается со своим дизайнером, я молча провожаю ее на эти свидания и остаюсь дома. Случалось, что после этих встреч она набрасывалась на меня, разгоряченная и страстная. И я уступал, что тут поделаешь. По правде говоря, я даже здорово возбуждался при этом.
– А нее уже кто-то есть? – вдруг спросила Ляля, точно угадав мои мысли.
– У кого? – зачем-то переспросил я и потер переносицу, разворошив заодно брови, тонко пискнув третьим веком.
– У Бритни Спирс, конечно, – засмеялась Ляля. У нее отличные зубы, несмотря на сигареты. Впрочем, когда тебе еще нет двадцати, можно не обращать внимания на такую мелочь, как сигареты. По большому счету, когда тебе нет двадцати, можно вообще ни на что не обращать внимания. Особенно, на таких как я.
– Есть, – я постарался затянуться значительно и горестно. – Хороший, в общем-то, парень. Любит рисовать опоры линий электропередачи в степи. У него целая серия таких работ, просто помешан на проводах и этих железных конструкциях.
На самом деле никаких работ я не видел, просто жена рассказывала мне о них, а я подумал, что, наверное, в таких пейзажах и впрямь что-то есть. Хотя это еще не повод, чтобы уходить от меня, талантливого и успешного.
– Тогда я вообще ничего не понимаю, – сказала Ляля. Она бросила дымящуюся сигарету в траву, легкомысленные фенечки зашуршали на ее запястье. – Почему вы до сих пор вместе? Вы же мучаете друг друга.
– Ну, – неопределенно ответил я, – в браке так всегда. Брак – это почти всегда драма двух людей.
– Ты просто очень мнительный, – снова повторила она. – Хочешь, я помогу тебе выбрать?
Я догадался, что она собирается сделать еще прежде, чем Ляля обвила белой рукой мою шею. Она поцеловала меня, на этот раз почти страстно. Я даже попытался осторожно коснуться ее маленькой груди.
Та женщина в кустах, – подумал я, – она лежит голая до пояса. Почему она умерла, что с ней сделали?
Ляля, конечно, очень самоуверенна. Она может себе это позволить, она почти девчонка, а мне скоро тридцать, и я такой неопытный в этих делах. Если бы она видела эти серые и холодные ноги, пыла бы у нее было поменьше. Может быть, столько же, сколько и у меня.
Наконец, мы отстранились. Не очень-то удобно целоваться, когда сидишь бочком друг к другу. Да и обниматься для меня всегда было непростым делом. Мне всегда претила фамильярность. Обычно я инстинктивно избегаю навязываемых физических контактов.