Телепупс

Исаков Михаил Юрьевич

Башни стояли очень близко друг к другу. Какой-нибудь местный Капулетти залезал на самый верх и кричал соседу:

— Эй-ге-ге-гей-гей-гей!

— Сам ты гей-гей-гей-ей-ей! — отвечал местный Монтекки и между ними начиналась кровавая междоусобица.

Лена, слушая мою отсебятину мило улыбалась и заявляла, что на глупости нет денег. Наш фильм был о временах, когда мелочные распри были забыты. Какая разница, гей ты или натурал, если на твой образ жизни и мысли покусились турецкие пираты. Они врывались в провинциально-тихий городок, грабили монастырь, насиловали прямо на алтаре

не разбираясь кто Капулетти, кто Монтекки. Никакой цензуры, никаких символов, все прямым текстом. Итальянцы должны были пожалеть, что Стамбул стал одним из европейских городов.

— Это неправда! — возмущался местный профессор истории. — Это… Это…

Я хлопал его по плечу и говорил, что его консультация была по-настоящему неоценима. Фильм получился жаркий, терпкий и убедительный. Такой же, как вино.

Почему-то тогда я совсем не переживал, что был вторым.

— Слышь, чувак! Ты за кого голосовал в последнем Шоу?

— Ну-у-у… — Чуваку было лет десять — одиннадцать. В биологическом смысле он был ребенком. — Это… Как бы…

— Ты работать начал?

— Да. На образование собираю. Это… Я социально взрослый.

— А голосовать ходил?

— Ну это… Я с парнями чатился и там реклама была…Типа. Голосуй и занимайся сексом… или голосовать — это сексуально…

— Ты зарегистрировался как избиратель?

— Как бы да… — Социально взрослый мальчишка стремительно покраснел. — Да не помню я. Мне на работе проблем хватает. Пива выпить времени нет, а ты тут…

— А как относится к твоей политической активности девушка?

— Какая девушка?

— Твоя, тупица.

Парень махнул рукой и продолжил движение к ларьку.

— Если ты не будешь голосовать, у тебя никогда не будет девушки.

— Дура, бля! У меня есть… Она голосовала за другого.

— Ты хоть знаешь о каком Шоу речь?

— Да какая разница! Говно это все!

— Зато прокольное! — крикнула ему Зоя и словила щербатую улыбку в ответ.

СОХРАНИТЬ КАК…

…«Лучшее».

Если улыбку переделать в гримасу злости, то фраза «Говно это все!» прозвучит гораздо убедительнее и реалистичнее.

День 7, когда все началось

Ради Шуры депутаты «Дума-Шоу» изменили Конституцию. На одни сутки. Разрешили потенциальным Президентам выйти в люди, чтобы похоронить отца-основателя политического Застеколья. Все сделали необычайно быстро и совершенно неожиданно.

— Шура жил! Шура жив! Шура будет жить!

Застекольщики

стояли у гроба в почетном карауле, потом присутствовали на гражданской панихиде. Мало кто решился создавать конкуренцию выпущенным в свет Кандидатам и Кандидаткам. Некоторые плакали. Камеры не сводили с них глаз.

— Говорит и показывает Москва! Говорит и показывает Интервидение!

Основная часть модных приехала на вынос и тусовалась перед Кремлевским колонным залом. На меня смотрели, узнавали, улыбались и не подходили.

Таня раздобыла чернобумажную программку, в которой сообщалось, что будет кордебалет, концерт с как бы траурными песнями «…в память о величайшем художественном гении России» и ночной салют на 30 минут. Из динамиков на улицах выливалась грусть и мягкость прошлого. Та самая, которую я заказал Гоше Убойному в Петербурге. Взял пару заготовок и тяп-ляп. Люди внимали, восхищались, вспоминали хохмача покойника и делились планами на week-end. Ждали Президента. Я был готов поспорить, что тот приедет только к последнему акту. То есть туда, куда не повезут застекольщиков и где телевнимание достанется только ему.

— Здорово Василий Иванович.

Этот голос я узнал бы из тысяч. Я его ненавидел.

— Здорово, говорю.

— Привет, привет. — Что ли морду ему набить? — Искренне рад тебя видеть.

— Вась, и чего ты меня не любишь?

О-о-о! Это еще слабо сказано. Я его буквально не выносил. Ироничный, насмехающийся изгиб бровей над рыжими кошачьими глазами. Копна черных волос и тонкие французские усики. Он курил длинные сигариллы и говорил с легким грассированием. Типа нерусский. Сволочь! Всякий раз как я его видел у меня начинали трястись руки. Так бы и врезал ему. Сука!

— Информированные люди доносят, что ты всякий раз записываешь наши с тобой милые беседы. Правда?

— Танька записывает, — не сознался я и нажал «REC».

— Да-а-а. Совсем с катушек съезжаешь. Давно?

— С самого начала.

— И еще, говорят, что ты держишь меня исключительно за козла.

— Ты в зеркало посмотрись. Козел и есть.

— Ничего. Это лечиться. — Козел погладил свои тонкие усики. Прятал улыбку.

Спроси он меня, с чего все началось, я бы ему не ответил. Не помню. Скорее ничего и не было. Инстинкт животного, чувствующего инородную особь. Не надо никаких причин и поводов, ты начинаешь ненавидеть человека потому что он живет, дышит, думает и даже, черт его подери, говорит дельные вещи. Особенно я не любил его ямочку на подбородке. Одна приятельница сказала, что это очень сексуально, так я ее чуть не убил в истерике.

Козел оглянулся по сторонам, посмотрел на огромный портрет Шуры, укрепленный на белых колоннах, и предложил:

— Я, конечно, совсем не понимаю, почему ты мудишь и чем я тебе насолил, но мы же взрослые люди. Мы теперь не конкуренты. Шура в гробу, тебя вышибли из компании. Давай работать вместе.

Взять бы голову Козла и постучать ею о кремлевскую брусчатку. Так чтобы его наглость, самомнение, самолюбование, чванство разлетелись в сторону вместе с мозгами.

Ох, как же мне нравится наша игра! Как же мне нравится его ненавидеть!