Текст книги doc

Жигунов Виктор

Какое же изумительно точное словоупотребление открыва­ется! «Половцы идут от Дона и от моря. И со всех сторон русские полки уступили». Не отступили, что было бы позорно, тем более ещё до начала сражения. Да бежать им и некуда, они окружены. Русские воины лишь немного уступили, сжатые превосходящими силами врага. Они сплотились теснее, такой кулак трудно разбить. То есть речь не о бегстве, а, наобо­рот, о готовности к битве.

Переписчик просто-напросто спутал сходные по значению приставки или, скорее всего, не разглядел букву: у по-древ­нерусски обозначалось так – оу; легко принять оуступиша

за отступиша (эту же ошибку только что допустил мой компьютер, распознавая текст с машинописи 20-летней давности). А когда затем т вычеркнули, получилось ненужное повторение: половцы идут со всех сторон и окружили со всех сторон. Соотношение же у поэта было такое: 3 1 1 4 3.

Другой отрывок дошёл до нас в следующем виде: За нимь кликну Карна и Жля, поскочи по Руской земли, смагу людемь мычючи въ пламяне розе (роге). Первые издатели решили, что тут названы «предводители хищных половцев», и перевели так: «Воскликнули Карня и Жля, и, прискакав в землю Русскую, стали томить людей огнём и мечом». Один из исследователей потом даже читал: Кончак и Гза. Смага здесь толкуется как огонь, бросаемый боевыми машинами,

Позже возникло предположение, что карна происходит от карити (корить, оплакивать), а жля – испорченное желя (однокоренное с «жалеть»). Смагу приняли за погребальный пепел. Таким образом, имеются в виду вопленица, затем вестница мёртвых, идущая по Руси с ритуальным сосудом, напоминающим рог.

Наконец, промелькнуло высказывание: тут действует «кара жлан», чёрный дракон, известный по степным мифам. Он выды­хает огонь на манер Змея Горыныча.

Считаем гласные, и оказывается, что одного е недостаёт: 7 5 4 7 5. Куда его вставить? Больше некуда, кроме как в Жля.

Даже неловко за такое лёгкое решение спорного вопроса. Раз желя, то безусловно правы те, кто видел здесь не полов­цев и не дракона. И насколько поэтичнее получившаяся карти­на, чем информация о военных действиях или о драконе, при­тянутом сюда за уши!

Перед этим стихом стоит такой:

О, далече зайде соколъ, птиць бья, – къ морю;

а Игорева храбраго пълку

не кресити (не воскресить)! (7 6 6 4 2)

Игорь действительно ушёл к морю. Он сравнён с соколом, во время охоты улетевшим далеко от гнезда и не имеющим сил вернуться. Нужен ли союз а, разве какое-нибудь противопо­ставление во фразе есть? Существует туманное объяснение: а непонятно, однако в контексте вроде бы уместно. Но вот и цифры указывают: у поэта его не было, он нарушает равенство.

Через несколько строк видим два а подряд:

Уныша бо градомь эабралы,

а веселие пониче (5 3 4 4 1).

А Святъславъ мутень сонъ виде

въ Киеве на горахъ (5 2 4 1 1).

Ну, и где же противопоставления? Кажется, будто поэт бездумно втыкал а куда попало. Но по арифметике видно, что он тут ни при чём. Союз вставлен кем-то из сказителей или переписчиков «Слова», знавшим былины и народные песни, где а

употребляется очень часто (в другой роли – для зачина или ради соблюдения ритма).

Итак, автор поэмы куда лучше знал язык, чем может пока­заться по его многочисленным «ошибкам». Точнее, не только знал – это доступно и для иностранца, например, однако его речь всё-таки не будет по-настоящему русской, – поэт очень тонко чувствовал язык. Причём это чувство близко к нашему, так как сам язык оказывается современнее: он не книжный (книжники всегда отстают), а живой, народный.

О чём говорят гиганты

Поэзия – речь звучащая. Даже стихи, которые написаны не для чтения вслух, мы всё равно произносим хотя бы про себя. Иначе поэтам незачем было бы соблюдать стихотворные размеры и рифмовать: ведь ударные и безударные слоги, со­звучия на бумаге не имеют значения. Один рифмует «мох – лёг», потому что произносит «лёх», у другого видим «лёг – бок», у третьего вообще «чириканье – чернильница».

Так же у древнего поэта: сколько а и я вместе, сколько у и ю вместе, и поровну ли а-я и у-ю – это интерес не к количеству разных значков на письме, а к их звучанию. Стихи в ту пору и предназначались не для чтения глазами, а для пения перед слушателями. Сам поэт назвал своим предшественником Бояна и сообщил: тот именно пел. Стихосложение «Слова о полку Игореве» воссоздаёт произношение автора, подобно фильтру радиоприёмника, отсекающему помехи, какие возникли на 800-летней дороге,

С другой стороны, поэма дошла до нас записанной. И нет причин думать, что записать не мог сам творец. Ведь он был из числа образованнейших людей своего времени. Это ясно не только по литературным достоинствам произведения: в принципе можно стать хорошим поэтом, не имея больших знаний, не обязательно даже уметь читать – например, заме­чательные народные песни сочинялись неграмотными людьми. Но автор поэмы прекрасно разбирался в истории, понимал государственные интересы Руси, отчётливо представлял себе всех князей, к которым обращался. То есть он принадлежал не к низшим слоям общества и, конечно, учился грамоте.

Так что же такое «Слово» – устное произведение, кото­рое могло быть и не записано, или письменное (что не исключало его исполнения вслух)?

Прежде чем предложить ответ, обратимся к самому длинному из стихотворных размеров, имеющих у нас хождение, – к гекзаметру. «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына» – с этого начинается изучение античной литературы. Здесь 17 слогов. Чем больше их будет, тем труднее окажется воспринять ритм, да и смысл строки: пока она приблизится к концу, уже забудется начало.

А теперь возьмём один из стихов «Слова»: Уже бо беды его пасеть птиць подобью, вълци грозу въсрожать по яругамъ, орли клектомь на кости звери зовуть (5 11 6 6 5). Тридцать три слога!

Другая цитата: Ту ся копьемъ преламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы половецкыя на реце на Каяле, у Дону великаго (13 8 8 5 5). Тридцать девять слогов.

А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами, победами нарищуще на Русскую землю, емляху дань по беле отъ двора (15 7 8 7 8). Сорок пять слогов.