Техану
Шрифт:
А потом, подвигав челюстью, словно корова, жующая жвачку, добавила:
— И какая, интересно, колдунья выйдет замуж за мужчину?
Они продолжали работать.
— А чем вам, колдуньям, не угодили мужчины? — осторожно спросила Тенар.
Мосс ответила так же осторожно, понизив голос до шепота:
— Не знаю, дорогуша. Я думала над этим. Частенько думала. И вот что надумала. Понимаешь, мужчина похож на орех в скорлупе. — Мосс развела свои длинные, кривые, влажные пальцы, словно держала в них грецкий орех. — Его скорлупа тверда и прочна, она наполнена им до отказа. Наполнена плотью мужчины, а также
Тенар поразмыслила над ее словами и, наконец, сказала:
— Но если он чародей…
— То вся его сила там же, внутри. Понимаешь ли, мужчина и его Сила — это единое целое. Она постоянно с ним. И когда Сила покидает его, он абсолютно опустошен и умирает.
Мосс раздавила воображаемый орех и выкинула скорлупки.
— Не остается ничего.
— Ну, а женщина?
— Эх, дорогуша, женщина слеплена из другого теста. Кто знает, где начинается и где кончается женщина? Знаешь, госпожа, у меня есть корни, что уходят глубоко в недра этого острова, ниже дна морского. Они старше, чем сам Архипелаг. Я веду отсчет от первозданного мрака!
Испещренные красными прожилками глаза Мосс горели странным огнем, ее голос звенел, как натянутая струна.
— Я веду отсчет от первозданного мрака. Я старше, чем Луна. Никто не знает, никто не может сказать, кто я, что есть женщина, обладающая Силой; что есть женская Сила, чьи корни уходят в лоно земли глубже, чем корни островов; она существовала до Сотворения, она старше Луны. Кто осмелится задавать вопросы мраку? Кто испросит у мрака его Имя?
Старуха долго тряслась и бормотала что-то себе под нос, завороженная собственными речами. Тенар сидела прямо, как струна, и ногтем большого пальца расщепляла точно посередине одну тростинку за другой.
— Я осмелюсь, — сказала, наконец, она и, расщепив еще один стебель, добавила: — Я много лет прожила во мраке.
Время от времени Тенар заглядывала в дом, дабы убедиться, что Сокол по-прежнему спит. Сделав это в очередной раз, она вновь уселась рядом с Мосс и, поскольку настроение у той явно ухудшилось, Тенар решила сменить тему разговора.
— Когда я проснулась сегодня утром, — сказала она, — у меня было такое чувство, будто в воздухе повеяло свежестью. Произошла некая перемена. Возможно, все дело лишь в погоде. Ты что-нибудь почувствовала?
Но Мосс ответила уклончиво.
— Мало ли какие ветры дуют над Обрывом. Среди них есть и благие, и недобрые. Одни несут с собой тучи, другие — ясную погоду; на крыльях третьих прилетают новости, которые расслышат, однако, лишь избранные, те, кто умеет слушать. Разве я, темная старуха, никогда не учившаяся искусству магии, вхожу в их число? Мое знание питают корни, скрытые в мрачных глубинах земли, которую попирают ногами гордые маги и вельможи. К чему им, ученым людям, смотреть себе под ноги? Что может знать старая колдунья?
Дружить с ней непросто, подумала Тенар, но враждовать — еще хуже, в гневе она страшна.
— Тетушка, — мягко сказала она, беря в руки очередной стебель. — Я родилась и выросла на Атуане — далеком острове, принадлежащем Каргадской Империи. Маленькой девочкой меня забрали у родителей и привезли в некое священное место посреди пустыни, которое не имело собственного названия и на тамошнем
— Кто вас стерег?
— Евнухи. — Тенар по привычке, сама того не заметив, использовала каргадское слово. — Кастрированные мужчины, — пояснила она.
Ведьма недоуменно уставилась на нее, затем возмущенно фыркнула и сделала рукой жест, отвращавший зло. Она не скрывала своего негодования.
— Один из них заменил мне мать… В общем, тетушка, мужчину я впервые увидела уже в довольно зрелом по каргадским меркам возрасте. Раньше меня окружали лишь девочки и взрослые женщины. Но тогда меня это нисколько не смущало, потому что кроме женщин я там не видела никого. То же самое происходит с мужчинами, которые живут в ограниченном, исключительно мужском мирке — например, с солдатами, с моряками, с магами на Рокке. Что они знают о женщинах, если практически не видят их?
— Они что, хватают их и кастрируют, словно баранов или козлов, особым ножом? — спросила Мосс.
Ужас с оттенком мстительного удовлетворения взял в ней верх над гневом и здравым смыслом. Теперь Мосс не могла говорить ни о чем другом, кроме евнухов.
Тенар трудно было просветить ее, поскольку она никогда особо не задумывалась над этим вопросом. Девочкой, на Атуане, она имела дело с евнухами. Один из них был добр к ней, и она отвечала сну взаимностью. Он пытался помешать ей бежать, и Тенар убила его. Живя на Гонте, где не было евнухов, она постепенно забыла об их существовании, похоронив их во тьме вместе с телом Манана.
— Я могу предположить, — сказала Тенар, пытаясь удовлетворить болезненное любопытство Мосс, — что они берут маленьких мальчиков и… — Она смолкла и прекратила работать.
— Совсем как Ферру… — продолжила Тенар после долгой паузы. — Как только люди могут так обращаться с детьми? Использовать их. Насиловать, кастрировать… Слушай, Мосс. Люди поступали так в полных мрака местах, где я жила раньше. Но когда я попала сюда, то думала, что, наконец, вырвалась на волю, к свету. Я выучила язык, нашла себе мужчину, родила детей. Я жила, не зная забот, в царстве света. И вдруг, средь бела дня, кто-то сделал такое… с ребенком. На лугу у реки — той самой реки, у истоков которой Огион дал Имя моей дочери. Средь бела дня! Я хочу отыскать место, где я смогу жить спокойно. Ты понимаешь меня, Мосс? Понимаешь, что я хочу этим сказать?
— Дорогуша, — ответила ее старшая подруга, — мир полон страданий и отчаяньи, куда не пойди — от них не скрыться.
И увидев, что руки Тенар дрожат, когда та пытается расщепить стебель тростника, Мосс добавила:
— Смотри, не порежь пальцы, дорогуша.
На следующий день Гед впервые пришел в себя. Мосс, которая была превосходной, хотя и неряшливой сиделкой, удалось скормить ему несколько ложек мясного бульона.
— Исхудал до крайности, — сказала она, — а лихорадка высосала из него всю воду. Откуда бы он не явился, ему там нечасто удавалось нормально поесть и попить.