Тебе посвящается

Бременер Макс Соломонович

Едва соседи собрались за столом, раздался телефонный звонок. Валерий метнулся было из комнаты, но Владимир Андреевич его опередил.

– Это меня! – крикнул он из коридора.

Придя в комнату после короткого разговора с прияте­лем, он заговорщически осведомился у Валерия:

– Что, должна позвонить она?

– Должна была... товарищ один... – пробормотал Ва­лерий.

– Понятно, – сказал Владимир Андреевич. – Все-таки ждать звонка в теплой квартире куда веселей, чем ожи­дать прихода девушки около какого-нибудь памятника. Мне вот, – продолжал Владимир Андреевич, – Марина

одно из первых свиданий назначила около памятника Пушкину. Я ждал ее полчаса без результата, потом хлынул ливень, и под ним я простоял еще полчаса. Причем я был совершенно один на площади – все укрылись в подъездах, или под навесами, или, наконец, куда-нибудь бежали, – а я торчал у памятника, боялся, что Марина придет и огорчится, если не застанет меня на условленном месте. А она пришла, когда дождь утих, сухая – ни одной капли на нее не упало, – аккуратная такая и неторопливая. Ока­залось, на пятнадцать минут она решила опоздать заранее. Пошел дождь – она решила переждать. Прошел дождь – она отправилась на свидание, ничуть не сомневаясь, что я окажусь на условленном месте...

– Попробовал бы ты на нем не оказаться! – грозно произнесла Марина Петровна улыбнувшись.

– И после этого ты на ней женился? – спросил пора­женный Женя.

– Да! – ответил Владимир Андреевич с притворно сокрушенным вздохом. – Именно так.

– А я, например, – сказал Женя почти наставитель­но, – очень ценю в людях точность. И на неточном чело­веке ни в коем случае не женюсь.

– Ладно, увидим. Молоко допивай, – сказала Марина Петровна.

«Значит, это у них у всех так водится... Не только Ле­на... – сумрачно соображал Валерий, не чувствуя себя тем не менее сколько-нибудь утешенным. – Что ж...»

Зазвонил телефон.

– Будьте добры, Валерия... Валерий?! Ты, наверное, меня уже знать не хочешь?

– Что ты! Почему?.. – возразил он.

– Тут у меня мама прихворнула немного. Не могла ее оставить. А сейчас папа пришел, я сразу выбежала к автомату... – Она смолкла.

Слово теперь, видимо, было за ним.

– Погуляем? – предложил он.

– Погуляем... – согласилась Лена. – Хотя погода вооб­ще-то жуткая.

– Может, тогда... может, ко мне зайдешь?

– А ты где живешь?.. – спросила она колеблясь.

– Близко! Тут совсем близко! Если проходным – две минуты. Хотя ты проходным не пойдешь, – спохватился он, подумав, что девочки, наверное, не пользуются проход­ными дворами. – Да все равно – рукой подать.

Он стал с воодушевлением, с уймой подробностей объ­яснять, как сказочно короток, прям, прост путь до его дома.

Лена сказала, что сейчас придет. И тут, вопреки все­му, что растолковал, Валерий испугался вдруг, что она не найдет дороги, станет плутать, и велел ей оставаться у автомата на площади – он сам за ней прибежит.

Мать сразу заметила, как переменился в лице Валерий, когда он, уже в пальто, заглянул к Марине Петровне.

– Мама, – заговорил он быстро и возбужденно, – я сейчас вернусь!.. Нет, ничего не произошло. Сейчас ко мне зайдет мой товарищ, с которым мы на одной парте сидим. Вот и все.

Почему-то он говорил о Лене в мужском роде, несмот­ря на то что соседям предстояло, конечно,

ее увидеть, и вообще не к чему было напускать туман.

– А как фамилия товарища? – спросила мать. – Это не Гайдуков?

– Его фамилия Холина, – ответил Валерий, продол­жая упрямо говорить о Лене в мужском роде. – Мы сей­час придем. – И, желая показать, что во всем этом нет решительно ничего потайного, добавил, убегая: – Жень­ка, ты заходи! Мы тебе по алгебре поможем.

Чего хотелось Валерию в тот вечер? Его желания бы­ли определенны: чтобы Лена понравилась матери сильно, восхитила бы ее, чтобы мать не показалась Лене замкну­той, суховатой и непременно приглянулась; чтобы все втроем они о чем-нибудь весело беседовали – пусть, на­пример, мать примется подтрунивать над тем, как косно­язычно он выражается: это у нее получается забавно и не­обидно.

Но вышло все немного по-другому.

Мать, как это случалось с ней только в минуты боль­шого смущения, была церемонно и как-то даже старо­модно вежлива. Стол оказался очень хорошо сервирован­ным – так хорошо и тщательно, что это ошеломило в пер­вую очередь самого Валерия, который и разостланную узорчатую скатерть и расставленную на ней посуду – ободок черный с золотом – видел до этого в употреблении не более трех раз в жизни.

Ольга Сергеевна угощала Лену, чересчур часто осведомляясь, не подлить ли ей чаю, а Валерий, морща лоб, си­лился вспомнить что-нибудь очень смешное. Ему казалось, что сейчас самое важное – рассмешить мать и Лену: это разрядит напряжение. Но он не мог ничего припомнить.

Внезапно вошел Женя, причесанный и одетый так, как мальчики его возраста бывают причесаны и одеты лишь в дни именин. Поздоровавшись, Женя сел за стол напро­тив Лены и стал молча в упор на нее смотреть.

– Тебе задачу помочь решить? Мы это в два счета... – сказал Валерий, объясняя Женино появление.

– Задача решена, – кратко ответил на это Женя, не отрывая от Лены внимательных глаз.

«Черт, как его вытурить? – подумал Валерий, готовый провалиться сквозь землю. – Он, кажется, рано спать ло­жится...»

Тут Валерию повезло. Постучала Марина Петровна:

– Женечка, домой! Пора спать.

Женя покорно встал. Но, прежде чем увести его, Ма­рина Петровна стала зачем-то оживленно рассказывать, каким был Валерия в детстве. Она сообщила, что он не терпел купаний в корыте, что он – удивительно! – охот­но раздаривал свои игрушки друзьям, что он был задири­стым, но на редкость рассудительным мальчиком, и, нако­нец, что он совсем не играл с девочками – никогда их не принимал в мальчишечьи игры.

– Ни в какую не принимал, стороной обходил! – И Марина Петровна рассмеялась, оттеняя этим смехом ту разительную перемену, которая с тех пор произошла.

После этого Ольга Сергеевна коротко, но опять-таки неизвестно зачем, поведала о том, как Валерий, семи лет, заболел дифтеритом, который сперва приняли за ангину, а встав в первый раз с постели, спросил:

«Мама, я теперь больше не пациент?»

Валерию подумалось, что, слушая все это, Лена, навер­ное, жалеет о потерянном вечере. А она видела его смяте­ние и сочувствовала ему.