Тебе больно?
Шрифт:
Она закатывает глаза.
— Я бы никогда не использовала дерево. Я буду проклята занозами до конца жизни. Я бы предпочла быть киборгом.
Мое разочарование нарастает. С ней все превращается в чертову шутку.
Как только я открываю рот, Сильвестр громко спускается по лестнице и кричит:
— У меня здесь полно вещей! Должен признать, в последнее время я не нахожу особых причин причинять себе боль, так что используй все, что тебе нужно.
Скрежеща зубами, я встречаю его на полпути
— Спасибо, сынок. Большинство дней я передвигаюсь с помощью костылей. Эта нога меня не устраивает. У меня не так много одежды, но я принес вам обоим несколько сухих футболок и несколько свитеров.
Он протягивает одежду, небольшая стопка пахнет затхлостью. Я снова молчу, сажусь рядом с Сойер и передаю ей набор, прихватив свой пропитанный спиртом бинт.
Она может сама промыть свои чертовы раны. Пока они заживают и она может нести свою счастливую задницу на корабль, а затем в полицейский участок, когда мы вернемся в Порт-Вален, я доволен.
Пробормотав спасибо, она приступает к работе, пока я очищаю порез на виске. Голова словно раскалывается, и, возможно, у меня сотрясение мозга, но я все равно не собираюсь сегодня долго спать.
— Как так получилось, что у тебя до сих пор есть электричество? — спрашиваю я, глядя на Сойер. У нее высунут язык, и она потирает ногу.
— У меня есть несколько солнечных батарей на заднем дворе и хороший генератор. Эти штуки обошлись мне в целое состояние, но, полагаю, это было необходимо.
— Как давно вы здесь? — спросила Сойер, закончив фразу шипением.
— С 1978 года, — гордо заявляет он. — Я забочусь о Рэйвен Айл с тех пор, как он был построен. Он не работал лет двенадцать или около того, но я не мог его бросить.
— Рэйвен Айл, — повторила Сойер, взглянув на Сильвестра. — Это название острова?
— Конечно. Я сам его так назвал.
— Красиво, — отвечает она, хотя и рассеянно. Она все время пытается повернуть ногу под углом, который физически невозможен, чтобы дотянуться до пореза.
— Твоя нога так не согнется, — говорю я ей, поскольку, очевидно, ей нужно об этом напомнить.
— А могла, если бы я была киборгом, — отвечает она.
Я собираюсь убить ее.
И все же она пытается повернуть разговор в другое русло, но и это ей не удается.
— Господи Иисусе, дай мне посмотреть. Ты ее, блять, сломаешь.
Сверкнув на меня глазами, она сунула ногу прямо мне в лицо. Я со злостью хватаю ее за лодыжку и толкаю к себе на колени, возвращая ее взгляд в десятикратном размере.
— Любовная ссора. Слишком давно у меня такого не было, — вклинивается Сильвестр.
Я перевожу взгляд на него на короткое мгновение, прежде чем сосредоточиться на ее разодранной коже.
—
Моя рука сжимается вокруг ее лодыжки, пока она не взвизгивает. Мне требуется усилие, чтобы ослабить хватку. Я не хотел бы ничего больше, чем раздавить ее и смотреть, как она страдает.
— Ах, — говорит старик, явно чувствуя себя неловко из-за нашего спора. Мне на это наплевать, поэтому я молчу и начинаю промывать ей порезы.
Как бы я ни был искушен оставить ее на произвол судьбы, она раздражала меня до смерти, и мне не нужны были лишние проблемы из-за ее ран.
Она шипит, когда я недоброжелательно вытираю рану, на которой засохла кровь.
Только тогда я чувствую себя немного лучше. Это не самая страшная боль, которую я причиню ей, но пока этого достаточно.
Глава 9
Сойер
Я его ненавижу.
Я ненавижу его.
Если бы я могла физически вырвать из словаря каждое слово, определяющее его как засранца, и засунуть ему в глотку, я бы так и сделала.
Но мне также страшно.
Я заперта в жутком маяке со странным смотрителем и человеком, который смотрит на меня так, будто предпочел бы видеть меня между зубами акулы.
От этого места не убежать, как и не убежать от него. Я всегда умела убегать. Это то, что я делала всю свою жизнь. А теперь, когда я не могу, мне кажется, что в мое тело вторглись крошечные паразиты, похожие на иглы. У меня возникает искушение вцепиться ногтями в собственную плоть и начать когтями пробивать себе путь наружу, но это не поможет мне оказаться дальше от этого места.
Уже глубокая ночь, и искусственного света так же мало, как и естественного.
На лицах Энцо и Сильвестра пляшут тени, их черты видны только под оранжевым свечением, исходящим от камина. На торцевом столике стоит лампа, но Сильвестр, похоже, не хочет ее включать.
Я вскрикиваю, когда Энцо внезапно хватает меня за другую ногу. Он бросает на меня взгляд, вероятно, потому что я задела его драгоценные уши, а затем продолжает чистить мои раны, вновь разжигая вспышки боли.
Я бы предпочла засунуть ногу в океан и на этом закончить, но выход на улицу в темноте звучит еще страшнее, чем перспектива того, что Энцо будет заботиться обо мне. Хотя и с трудом.
— Когда ты закончишь с ней, я провожу вас двоих в вашу комнату, — объявляет Сильвестр. У меня замирает сердце, от его слов муравьи ползут по позвоночнику.