Те, кого ждут

Юрьев Андрей

Милош доволен. Милош сыт по горло. Милоша в живот не бить. Милош доволен - девочка вспылила, рвется из рук, полыхает павлинкой. Правильно. Хватит туманиться. Лучше сверкай зубками:

– Я сама решу, о чем вспоминать. Пусти руку!

Бокалы - звонкие склянки. Отчаливаем. Пусть штормит.

Ночь: ненасытный палач - пока не выпытает сны, не вдохнешь конопляных зарниц - дымчатых, узорчатых зарниц. Ночь, ненасытный палач, все выуживает, высуживает, судейской мантией скрывает зеркала: "Недостоин, раз и навсегда!". Недостоин осветиться раз и навсегда...

В сны всматриваешься как в зеркало, и если бы меня возмущал раздор теней, если бы меня смущало смирение

ангелов! Я разъярен явью. В сны всматриваешься как в зеркало - лживое, беспощадное, откровенное, его бы вдребезги разбрызгать лоскутками осколков! Хватит любоваться - экакий соблазнительный самодоволец!

Дожидайтесь! Я не буду спать. Пока я сплю, вы ланцетом луны вживляете мне старость. Я буду гулять с молодой приживалкой. Вдоль бульвара, поперек бульвара. Вскачь и впрыть. На Карпатском, конечно. У Тех, Кого Ждут. Где еще у нас можно девушек выгуливать?

На Карпатском не бывает драк, на Карпатском нечем поживиться полицаям. На Карпатском некому буянить с тех пор, как у Милоша кого-то ждут. Можно встать под любым фонарем, расхохотавшись во всю дурь, плюнуть в желтушный зрачок луны, да, оскалиться волчьи:

– Если Лариса станет распространяться о том, что я крестьянин с Охты не верь. Мы из рода румынских господарей.

Милош морщится, и, скрипнув зубами, мелет:

– Даниил Андреевич, Данюшка, говорю тебе: Любовь - это праздник, жизнь - это будни. Нет, можно, конечно, верить в праздник, который всегда с тобой, но вот потом-то что будет? Похмелье? А оно наступит, обязательно наступит! Потому что любовь - это опьянение, опьянение восторгом и восхищением. Тебе не кажется, что пора уже и протрезветь?

У Клары стайки ресниц непонятливо мечутся.

– Милош, я обещал не ныть - так я и не ною.

– Тогда я счастлив!
– Милош, мельница смеха, с лопатищ ладоней сыплет прощания. И Клара, лодочкой-ладошкой плеснув, вплывает хрупкой щепочкой в говорливую толпу.

Я знаю, Федор Михайлович, что это такое, когда некуда пойти. Знаете вы, что это такое, когда некого порадовать?

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ ВСЕГДА ТЫ

– Мне в свое время понравился Хэмингуэй. Особенно "Праздник, который всегда с тобой".

– Во-первых, не "в том времени", а "в том возрасте", а во-вторых, что там может нравиться? Я думал, он имел в виду любовь, любовь как чувство и как действие. Оказалось - он имел в виду Париж. Просто город. Если в городе нет любимых людей - что праздновать?

– Умно. Но при этом... Какой ты глупый! Париж - место любви. Город, созданный для любви. Представь себе - город, в который съезжаются влюбленные со всего света! Карнавал Любви! Такое может случиться только в Париже.

– И только в Париже могла случиться Варфоломеевская ночь. Собрать всех влюбленных в одну точку земного шара? Мило! Они перережут друг друга. За право подарить своей любимой лучший цветок. За право привести ее в лучший отель. За право угостить ее лучшим из вин. Вот так. А ты говоришь: "Прощай, оружие!", "Прощай, оружие!". И вообще - представь одиночку на Карнавале Любви.

– Только не надо! Не надо вот этих мессианских штучек. Опять начнешь: "Соборность, вселенское братство!". Ты умный. Я знаю. Я убедилась. Только ты вовсе не праведник. Ты порочен. Донельзя порочен. Дьяволенок! Все дьяволы с тобой! Не смей! И здесь не смей! Там тоже не смей! Ммм... Еще не смей! И еще...

"Так мало праздников", - вздыхала Марина, - "ты жмот, Данька", - и отворачивалась к стенке.
– "Тебе так трудно потратиться? Прийти с работы пораньше, купить вина, конфет, газировки для своей маленькой

Марушки, чтобы пузырики, много пузыриков! Немного потратиться и в гости. Это так трудно? Ты слышишь? Ты меня слушаешь?".

Владов вздрогнул. На шатком стуле возле раскинутого дивана лежали еще ни разу не сминавшиеся в коленях джинсы песочного цвета, и беленькие носочки, и раскрытая коробка с бежевыми замшевыми туфельками, и прозрачный пакет с белоснежной водолазкой, и на спинку стула наброшена куртка из лайки, и где-то в пакетах, брошенных у вешалки, есть коричневая береточка, и что еще? "Мне вправду идет?" - крутилась Марина возле огромного зеркала посреди расступившейся толпы, и Владов, оттеснив льстивых торговок: "Террористочка!" - обхватывал за плечи.
– "Жена террориста!". В частном автобусе, тесном и тряском, почти с потолка навис коршуном: "Орланочка!" - и Марушка целовала остроузкую кисть: "Ты заботливый мой!"... Владов присмотрелся к стопке покупок. Да, ремень, еще ремень, коричневый ремень с застежкой-когтем. Опять уставился на монитор и опять добавил линию:

– Как думаешь - красиво получается?

В запястье вонзились ноготки.

– Я твою бандуру вышвырну с балкона!

Владов клекнул кнопками клавиатуры:

– Как только закончу - раскалывай и кидай. Как только, так сразу.

Распахнулись пакеты, прохрустел паркет, отмычал комод, прозвенели деньги.

Владов смахнул пепел с колена. Штановатая чернина размахрилась сединой.

– "Владов" и "Славия" я уже закончил. Еще отрисовать "Доверие". И еще сто пятьдесят страниц с буквицами и виньетками.

Завыли петли и в спину потянуло сквозняком. Владов заглянул в пустую кружку, прогудел:

– Мне холодно. Не держи дверь открытой. Много не пей. Не допоздна.

На смятую простынь упал кусочек штукатурки.

– Времени нет, милая.

– Как это так? Жизнь протянута во времени.

– Да. Жизнь протянута в хлесткий ремень, и Смерть правит на нем свой нож. Но что из этого?

– Хватит о смерти! Смерть, кресты, монастыри, хватит!

– Ты постоянно вспоминаешь о времени, но не хочешь помнить о смерти. Странно.

– Ничуть! Ничуть не странно. Если уж remember, то о том, что forever и together. Несчастный английский! Три слова стоящих! Остальные - квак и карк.

– Нет никакого времени. Есть количество следующих друг за другом событий, есть впечатления и переживание событий, есть ценность переживаний, есть степень впечатлительности, а времени - нет.

– Как это нет?

– Сколько мы знакомы?

Мы присели на эту лавочку, чтобы выкурить по сигарете, и так не разу не поцеловались, хотя скурили уже всю пачку. А такой ведь был вечер! Я в белой рубашке с хрустящим воротником, нет, галстуков не выношу! Еще чего! Блестящую удавку на мою-то шею! И крепкий кожаный ремень, скрипящий под твоим мизинчиком, и лаковые туфли - в них можно отражаться, зачарованно следя за черным двойником, - и черный же костюм, беспросветной черноты, с внезапным переливом бархатинок, и, как всегда, змееныш, обвивающий мне пальцы, замерший над чашечкой цветка. Без этого наряда Моя Бледность была бы напрасной. А так - Колосов вскочил: "Что случилось? У тебя траур? Или триумф?". Еще не знаю, но Зоя ахнула: "Черный! Чернейший! И алмазы вместо глаз!". А как не быть бледным, если вслед за Зоей бежит зеленая шелковая волна, а из рыжего пожара, лижущего щеки, выплавился легкий лебедь с малахитовым солнцем в клюве... Вечер славный! На столах ты, правда, не танцевала, но как бы мы смотрелись вальсирующими среди бокалов?