Тайная жизнь

Киньяр Паскаль

Глава пятьдесят первая

Красота любви

Самые прекрасные в мире вещи: щетина молодого кабанчика, светящиеся сквозь треснувшую кожуру каштаны, пылающие угли, книги Чжуан-цзы, Монтеня, Кенко, Музиля, верховья ручьев, глаза лошадей, заря.

Но ничто не может соперничать в красоте с двумя телами: женщины и мужчины,

лицом к лицу, которые внезапно, к своему величайшему удивлению, обнаруживают, что уже любят друг друга, хотя ничего не понимают ни в Еве, ни в Адаме, да и имен их толком не помнят.

Какая невероятная тишина на их лицах.

Их покрывает обильный светящийся пот, их сковывает неподвижность, они словно прижимаются друг к другу взглядами в несравненной близости. Окутанные свечением, они сияют, как ночные звезды.

*

Одно из самых глубоких, необыкновенных рассуждений, оставленных Стендалем о любви, касается красоты.

С первой же фразы своей знаменитой книги о любви он говорит, что в завороженности есть завораживающая красота.

Затем он уже больше об этом не говорит.

Но именно это заставляет его писать: любовь прекрасна. Любовь прекраснее вожделения. Любовь представляет опасность с точки зрения семейного окружения и общества не только потому, что отношения между влюбленными исключительно асоциальны, что они любят друг друга и презирают все вокруг; дело в том, что общество воспринимает красоту этих отношений как вызов. Влюбленные прекрасны, они ступают по облакам, их тела переполнены жизненной силой, глаза сияют, в них есть что-то неописуемо созвучное, перелетающее от одного тела к другому. Ничто не вызывает у мужчин и женщин такой зависти, как эти узы, отделяющие от всех вещей (реального) и от всех людей (общества). Нет в мире ничего прекраснее, чем двое влюбленных.

И никто не смотрит на мир с таким пренебрежением.

*

К аргументу Стендаля (неслыханная красота влюбленных в сравнении со всеми другими членами общества, являющими собой гигантский

сгусток зависти) мне следует добавить следующее: преступления на почве страсти обладают неодолимым великолепием; рассказы о них возбуждают в людях жгучий интерес; они испытывают неизменное наслаждение, спеша поделиться с окружающими новостью сексуального плана, которая растворена в языке; тысячелетиями в обществе бытуют коллективные сплетни, касающиеся социального воспроизводства.

<…>

Глава пятьдесят вторая

Defrictis adeo diu pupulis an vigilarem scire quaerebam [154] . И я долго тер глаза, открывал их, снова тер, желая убедиться, что мое видение не сон.

Глава пятьдесят третья

Живописцы? Папки цвета шпината. Музыканты? Черные блестящие футляры. Писатели? Пустые руки.

Невидимые руки.

154

Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел.

Природа общается. Время общается. Животные общаются. Люди тоже общаются между собой, причем удивительным образом, совсем не так, как им подсказывает язык, на котором они говорят и который подчиняет их свойственному каждому обществу порядку; это и не порядок, в сущности, а рефлекс: ворожба и плотоядение (и вечная кровь).

Люди общаются совершенно не так, как им кажется. Возможно, наши страдания никогда полностью не смешиваются со страданиями тех, кого мы любим. Наши несчастья не могут полностью коснуться другого. Наши скорби не могут напрямую коснуться другого. Наши руки могут. Сила проникает сквозь стену, мысль — в черепную коробку, сладострастие — в мешок кожи, вода — в глаза.