Тайна
Шрифт:
Как-то мне принесли бумагу и краски. Я долго смотрела на белый лист, он радовал меня своей чистотой и белизной. Я взяла кисточку, обмакнула ее в воду, и стала рисовать прозрачной жидкостью на листе. Мне хотелось нарисовать белое чистое деревце, такое же нежное и хрупкое как та березка за окном моей прежней больничной комнаты. Но вода быстро высыхала, и березка растаяла на белом листе. Тогда я взяла черной краски на кисточку и стала рисовать стройный силуэт и мелкими штрихами полосочки на тонкой нежной бересте. Но вдруг вместо хрупкой березы стало вырастать огромное черное дерево, оно вырастало
Больше я не рисовала.
А потом в детдом пришла эта женщина, Зинаида Петровна - невысокая, худенькая, с седыми, собранными в пучок волосами, очень энергичная. У нее были удивительные глаза – добрые, смеющиеся, и маленькие смуглые руки - надежные и крепкие.
Она подошла ко мне, взяла меня за руку, усадила рядом.
– Леночка, - сказала она, - хочешь поехать ко мне? Я живу возле самого моря. Оно огромное теплое синее, оно тебе обязательно понравится, оно вылечит тебя. Поедешь со мной?
Я ничего не ответила, а она обняла меня крепко-крепко.
Это первое мгновенье встречи с морем навсегда останется в моей памяти. Наверное, каждый, кто видит море в первый раз, испытывает эти чувства. Чувство восторга, изумления, детской всепоглощающей радости охватило меня. Это огромное, необъятное, бесконечное пространство, этот глубокий, играющий оттенками цвет, этот воздух, густой, насыщенный, пропитанный соленой влагой, вдруг разбудили во мне жизнь, которая с каждым днем угасала во мне. Зинаида Петровна была права – море излечило меня.
С раннего утра мы уходили на пляж, босиком гуляли по теплому влажному песку. Позже, когда немного пригревало солнце, мы поднимались по узенькой тропинке на холмы, окружавшие морской берег, к маленькому озерцу, прятавшемуся в камышах. В этом неглубоком овальном озерце вместо воды была голубоватая густая жидкость – голубая глина, которой Зинаида Петровна намазывала меня с ног до головы. Я ложилась здесь же на краю озерца, берега которого также были из голубой глины, но только уже загустевшей, твердой, и под лучами еще нежаркого утреннего солнца застывала в этой голубовато-серой корочке, засыхающей, стягивающей кожу, так, что трудно было пошевелиться. А через полчаса бежала к морю, окунаясь в его еще по-утреннему прохладные ласковые волны. И мне казалось, что тело мое становится легким-легким, что боль, сковывавшая его, отпускает, что успокаивается и затихает память.
Зинаида Петровна стала для меня настоящим другом, заботливой матерью. Ее привязанность ко мне, ее терпеливость, ее преданность вывели меня из того состояния, в котором я находилась.
Прошел год. Постепенно ко мне вернулась речь. Мне так хотелось рассказать Зинаиде Петровне о том, что я чувствую, когда вижу море, о том, как прекрасен вечерний закат, какой нежный запах у этого маленького цветка, выросшего на вершине холма, что я заговорила, не в силах сдержать своих чувств, своего восторга.
Однажды Зинаида Петровна принесла краски и альбом. У меня дрожали руки, когда, окунув кисточку в синюю гуашь, я сделала первый мазок – нарисовала море. С
Вспоминала ли я отца и Алену? Иногда воспоминания возвращались, особенно в дождливые бессолнечные дни, и тогда гнетущая черная тоска вдруг наваливалась на меня всей своей безысходной удручающей тяжестью. Я снова переставала говорить, запиралась у себя в комнате и рисовала, рисовала пугающие меня мутной странностью ночных кошмаров картины. Но потом все проходило. Зинаида Петровна поила меня успокаивающими травами, старалась не оставлять одну, и на какое-то время я забывала свои страхи и тот день, тот далекий день в тайге, о котором я так никому и не рассказала, даже Зинаиде Петровне. Моя жизнь снова становилась тихой, размеренной.
2
Мне было пятнадцать, когда по соседству с нами поселился на все лето пожилой художник. Он заметил меня на пляже, с альбомом в руках. Подошел, похвалил рисунок. Пригласил прийти к нему, посмотреть, как работает он. Я ходила к нему все лето. Он учил меня рисовать, говорил, что такой способной ученицы у него не было никогда. Я училась с радостью, раньше часто бывало, что я не могла в рисунке выразить то, что вижу и чувствую. Теперь это мне удавалось.
Художник, звали его Захар Степанович, приехал и на следующее лето. И снова мы часами ходили с ним по пляжу, поднимались на холмы, с которых открывалась удивительная по красоте своей, захватывающая дух, картина – море, сливающееся с небом, бесконечная, бескрайняя, головокружительная синева…
Он оказался очень хорошим человеком. Щедрым, бескорыстным, открытым. Он многому научил меня. Уговаривал ехать с ним в город, поступать в художественное училище, в котором преподавал. Объяснял Зинаиде Петровне, что талант нуждается в поддержке и развитии, и они уже вдвоем уговаривали меня ехать этой же осенью. Но я упорно отказывалась. Я не представляла себя вдали от своей доброй Зинаиды Петровны, вдали от тихого приморского поселка, ставшего мне родным, и, главное, вдали от моря, без которого теперь я не представляла своего существования.
Захар Степанович уехал, сказав на прощанье, что обязательно приедет за мной следующим летом.
Но следующим летом он не приехал. «Умер наш Захар Степанович, - сказала Зинаида Петровна, - немолодой ведь был уже». Взглянула на меня осторожно, боялась, что снова закроюсь в комнате. Но я только обняла ее крепко, и мы заплакали вместе об этом добром и великодушном человеке.
Мне исполнилось восемнадцать, когда не стало и Зинаиды Петровны. Она давно уже жаловалась на сердце, и однажды после очередного приступа ее увезли на скорой. Рано утром я пришла в больницу проведать ее, но молодой долговязый доктор, очень волнуясь, и то и дело, снимая и протирая очки, сказал, что Зинаида Петровна умерла - не выдержало сердце.