Тайна всех (сборник)
Шрифт:
Словно тонкое зеркало хрустнуло в душе. Неопределенность растворялась в ненависти.
К гостинице я вернулся затемно. Первым, кого я увидел, войдя в вестибюль, был Стрепетов. Он стоял вполоборота ко мне и говорил с администратором. Я сразу узнал его. Он почти не изменился, разве что располнел немного. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, и администратор, не выдерживая напора ее обаяния, улыбался в ответ. Не зная, как поступить, я спрятался в тень, за кадку с пальмой.
Стрепетов шагнул к лестнице. И —
Всю жизнь Стрепетов был для меня символом того, что мешало мне жить, как я хотел. Он не был виновен передо мной по законам людей, но я — сам закон, истец и судья — жаждал для него самого страшного наказания. Теперь мне нужно было унизить его не в придуманном мире, а наяву, растоптать, чтобы он уже никогда не поднялся. И мгновенным взрывом, раздавшимся в душе, черной вспышкой, я понял: здесь, в мире реальном, я никогда не возьму над ним верх, если не переступлю через Иру. «Сейчас или никогда, — подумал я. — Не забыть ее, нет, а — переступить. Иначе я навсегда останусь никем».
Я вышел на улицу и сел в сквере напротив входа в гостиницу. «Сосед скажет, что меня нет. А если они станут ждать?.. А если они встретятся с Мариной?.. Глупо. Они не знакомы. И какое это имеет значение?.. О чем сейчас думает Ира?.. А о чем она должна думать?.. У нас ничего не было... Я придумал все, придумал... Она виновата в этом... И Стрепетов... Главное — он!..»
Они появились через полчаса. Витька в надежде, что я вот-вот подойду, вертел головой по сторонам. Я отвернулся и поднял воротник, потом встал и пошел за ними. Я еще не знал, зачем делаю это, но уже не мог дать им уйти просто так.
Я шел и видел Витькину спину. Иру все время скрывала толпа. Он что-то увлеченно рассказывал, размахивал руками. Он, наверное, уже забыл обо мне. И я вспомнил Стрепетова из придуманного мира, безмерно маленького, раздавленного многочисленными бедами. Я представил его перед собой полусогнутого, с подобострастной улыбкой...
Но тут же взгляд уперся ему в спину. Он шагал, умеренный, спокойный хозяин этой жизни. Ира держала его под руку, а я крался сзади и боялся, что он оглянется. Я боялся и потому попытался увидеть его на коленях. Не сумел, но увидел, как Ира высвобождает руку, останавливается, поворачивается ко мне...
Она обернулась, посмотрела сквозь меня и... улыбнулась Стрепетову. Мне захотелось завыть, завертеться по тротуару, как подбитая собака. Я звал придуманный мир как единственный шанс, как спасение — он не отзывался. Больше ждать помощи было неоткуда. Память обросла отвратительно-серой осязаемой пустотой. Лишь один рыбак Нико глядел из ее серой глубины.
Я шел по улице и вторым зрением видел раскаленный тигель, в нем булькала, пузырилась кровь. Я нашарил перо и расписался на услужливо возникшей измятой бумажке,
— Вот и хорошо, Фауст, — зашептал рыбак. — Мы все глядим в Наполеоны... Но ты самый достойный. Все привыкли ограничивать себя, а ты нет. Переступи
— Я напишу вечную книгу?
— Не будь ханжой, разве она нужна тебе? Ты хочешь славы и власти. Ты получишь их.
...Они остановились возле «Детского мира». На витрине механический Айболит мерил температуру громадном бегемоту. В стекле отразилось довольное лицо Стрепетова. Наверняка он, проходя здесь, останавливался всякий раз.
А оттуда, где должно было быть мое отражение, смотрел Нико. Мы обменялись взглядами, и я узнал, что сейчас произойдет. «Не бойся, я с тобой, — говорили его глаза. — Ты только представь это».
«....Автобус уже в пути. Сейчас они завернут за угол...» Они завернули. «Сейчас закапает дождь. Ира раскроет зонт. Дорога станет скользкой...» Дождь пошел. «Сейчас они перейдут через дорогу. Нет, это случится не здесь. Автобус еще за квартал...»
Я шел вплотную за ними. Дождь усиливался. Обострившимся до предела слухом я услышал, как Ира сказала: «Давай быстрее. Ирка одна весь день». Что-то шевельнулось во мне. «Что я делаю? Зачем?» — подумал я и мгновенно получил ответ. «Иначе ты никогда не поставишь его на колени. Или — или... Выбирай!..» — «Я не смогу...» — «Сможешь. Загляни себе в душу. Там — я...»
Они быстро шли к перекрестку. Хлестал дождь.
«Не беспокойся, — насмешливо продолжал рыбак, — я не стесню тебя. Тут и так пусто. Вдвоем нам скучно не будет. В тихом болоте черти водятся, хе-хе... Договор?»
«До-то-вор, до-го-вор», — простучали капли по асфальту. «Догово-о-ор», — густым басом протянул ветер. «Догов-в-вор, догов-в-вор», — пропищала, прохлюпала грязь под ногами.
Они остановились у светофора. «Ну же, представь! Ну!..» — забесновался рыбак. Я бессильно хватал влажный воздух.
«Сейчас зажжется зеленый. Они будут обходить лужу на переходе. Стрепетов подаст Ире руку», — зашептал рыбак моим голосом. Из-за поворота вывернул автобус. «Сейчас, сейчас!..» Они дошли до середины улицы, когда светофор замигал желтым. Стараясь не замочить ноги, Ира сделала шаг вперед, и только тут Стрепетов посмотрел направо... Завизжали тормоза. Последним движением он успел оттолкнуть Иру... Автобус ударил его сбоку, и, пока он медленно, бесконечно долго падал под колеса встречному потоку машин, в моих ушах бился торжествующий гогот.
Я не помню, как вернулся в гостиницу. Едва я зашел в номер, сосед протянул мне записку. «Дорогой Гошка! — писал Стрепетов. — Как мы рады...» Я не стал читать дальше, опустился на стул и закрыл глаза.
Я очнулся с мыслью, что завтра надо будет наврать с три короба, чтобы отменить командировку, и купить билет на самолет — пусть с пересадкой, но все быстрее, чем на поезде. И побриться нужно...
И еще — очень хотелось сеть.
Я стряхнул остатки сна и увидел, что сижу в домашнем кресле за столом, по которому разбросаны листы чистой бумаги.