Тайна графа Эдельмута

Мелкумова Анжелина

И подобрав подол, бежала дальше.

Они встречали других котов — белых, черных, полосатых, каких угодно. Но Фауля — пушистого и рыжего — меж них не было.

Поздно вечером вернулись ни с чем. На столе дымился вкусный суп, Бартоломеус пришивал пуговички к розовому дамскому платью.

Девочки уселись за стол, но Марион не съела ни ложки. Поерзав на стуле, она вдруг вспомнила, что потеряла башмак. И прежде чем Эвелина и Бартоломеус успели спросить «Какой?» (оба башмака красовались на

ногах у Марион), исчезла за дверью.

Отсутствовала она невозможно долго. За это время можно было найти три башмака и потерять четыре. Обеспокоенный Бартоломеус метался по комнате. Пока от волнения почти не потерял голову.

Тогда он и вовсе откинул ее прочь и, порывшись в сундучке, вытащил новую — начальника городской стражи.

Пристегнув меч и браво прищелкнув каблуками, он вышел на улицу и пропал в ночи.

…Вернулась вся компания к полуночи. Бартоломеус тащил мокрую от дождя Марион, а Марион — обляпанного грязью кота.

Но — боже! — на Марион не было лица. Даже после того как ее усадили к огню, и закутали в теплую шаль, и дали хлебнуть горячего глинтвейна, она еще долго сидела, хлопая глазами и непонимающе глядя перед собой.

И только когда Бартоломеус сунулся в темный угол и принес ей оттуда большого мохнатого паука…

Вот тогда-то Марион как будто пришла в себя: она резво вскочила, закричала «А-а-а-а-а-а!» и затопала ногами. Щеки ее при этом порозовели, глаза заблестели, она попросила себе еще глинтвейну — и успокоившись, принялась рассказывать.

* * *

Итак, Марион блуждала по улицам в поисках безвестно пропавшего Фауля. Совсем стемнело, когда она оказалась на самой окраине города. Лил дождь. Марион устала, продрогла как собака и, меся башмаками грязь, возвращалась обратно, когда… в узком переулке между домами мелькнул грязный рыжий хвост.

Ага! Подхватив юбки, Марион понеслась вслед что было сил.

— Вернись, неблагодарный! — кричала она, сияя от радости. — Уши ведь надеру!

Но ветер и дождь заглушали голос — и Фауль не слыхал теплых слов, иначе бы обязательно остановился.

Нет, он не слыхал, бедняга. Он бежал как угорелый. Вот он завернул за угол… внезапно остановился… и пошел-пошел… торопливым шагом вперед-вперед-вперед… Пока не остановился у колес…

Да, у подъезда высокого каменного дома стояла карета. Дверца ее была распахнута. Кучер на козлах поигрывал кнутом — и совсем не заметил, как большой мокрый от дождя кот одним бешеным прыжком перелетел через подножку и скрылся в карете.

— Что делаешь, сумасшедший! — всплеснула руками Марион.

И только подкралась к карете, чтобы незаметно выудить кота обратно… Как на крыльце каменного дома хлопнула дверь и некий господин принялся спускаться к карете по ступенькам

вниз.

Ах, ничего: извиниться — и попросить кота обратно. «Глупый Фауль, он просто замерз и залез погреться… Ваша милость будет не очень сердиться…»

М-да, можно, конечно, получить и затрещину. Однако, заметив, что одна рука его милости занята шляпой, а другая — перчатками, Марион приободрилась.

Она улыбнулась как можно солнечнее и шагнула вперед, чтобы…

Но тут спускавшийся с крыльца обернулся. И Марион увидала его лицо.

То была не его милость. Вернее, его — но не милость. А сиятельство. И какое! Граф Шлавино собственной персоной натягивал на руки перчатки. Натянув, залез в карету и махнул кучеру:

— Трогай!

Кучер хлестнул лошадей, карета дернулась…

Почему Марион сделала именно так, а не иначе, не спрашивайте. Она и сама не смогла бы объяснить. Вцепившись в поручни, она лихо вскочила на запятки кареты.

«Хр-хр-хр-хр…» заскрипели колеса, а ветер засвистел в ушах.

…Проехав несколько улиц и чуть не увязнув колесом в глубокой луже, карета выехала за город. Некоторое время она катилась берегом реки, потом остановилась у моста. Тьма-тьмущая, блестит холодная вода, бледная луна вынырнула из-за облака.

В свете луны все и произошло.

Сначала дверца распахнулась — и из кареты с громким воплем вылетел кот.

(Ах, ах! — распереживалась Марион).

Потом и сам граф — выставил ногу, стряхнул с себя кошачью шерсть и сказал (незлобиво так совсем, у Марион душа порадовалась):

— Иди-ка вон отсюда, пока я шею тебе не свернул.

Тут бы коту и удрать, родимому. А он (у Марион глаза на лоб полезли) как заорет человеческим голосом:

— А как же, ваше сиятельство, обещание! Ведь обещали меня через три года расколдовать! Уж больше прошло, чем три года! Три года — и неделя, смею напомнить вашему сиятельству! Если и воскресенье прошедшее взять… а к нему и субботу добавить, что пред воскресеньем значится…

— Вон, вон пшел! — пнул граф ногой кота. — Портишь мне мое сиятельное настроение. Или забыл, как бросился мне под ноги на лестнице? Я-то вовек не забуду Из-за тебя девчонка сбежала, будь она неладна.

— Ах, ваше сиятельство, полноте. — Приблизившись, кот несмело потерся о графский чулок. — Ну ее, девчонку, Бог с ней. Не страшна она вам больше, вы ж ее «похоронили». А, ваше сиятельство? Ловкую штуку такую придумали — с куклой…

— Все это так, — кивнул граф. — Однако с недавнего времени я понял, что нужно чисто заметать следы. Не убил я ее десять лет назад — теперь чуть не лишился графства. Кто знает, что она в этот раз отчудачит? Возьмет, мерзавка, да и найдет своего отца, графа Эдельмута?