Таймири
Шрифт:
***
Какой рачительный хозяин наглухо заколотил ставни и запер двери на семь замков? Замков, действительно, оказалось семь — Минорис дважды сосчитала, не поверила.
— Что за неопрятная халупа! — возмутился капитан. — Даже внутрь заходить не хочется. Полы, небось, грязные, да на полках вековой слой пыли. Если, конечно, там вообще есть полки. А то может статься, что и нету.
— Разве можно жить отдельно от всех? — удивился Папирус.
— Можно, — язвительно отозвался Кэйтайрон. — Но лишь в двух случаях: либо ты прирожденный затворник,
Этот деревянный домишко мог бы считаться изгоем общества статных срубов. Он ютился на окраине деревни, тогда как остальные дома, узорные, расписные, толпились в сторонке и недоверчиво смотрели друг на дружку серыми окнами. Очередного «изгоя» высматривали.
Постройки громоздились на высоких фундаментах и со своими треугольными клювами-навесами походили на гротескных кур. Образ старых, бесперых наседок довершала облезлая краска на стенах. Казалось, они собрались здесь, чтобы покудахтать о том о сём.
— Может, мы набрели на дом с привидениями? — проронила Таймири, ковыряя в одной из замочных скважин найденным на земле шурупом.
Вдруг за плетнем кто-то зашевелился, затопал и стал поднимать клубы пыли. Ребенок на руках у Сэй-Тэнь снова расплакался. Пришлось спеть ему колыбельную Эдны Тау да как следует побаюкать. Кто-то сильно напугал Ритен-Уто. С ним за компанию напугались Кэйтайрон и Папирус. А философ стоически распрямился, чтобы взглянуть безобразнику в лицо, если таковое имеется.
18. О Многоликом и о том, как смерчи дурачат людей
Как выяснилось, шум создавала обычная выщипанная метла, а орудовал ею не кто иной, как Многоликий. Сейчас он был сосредоточен на подметании двора, поэтому лицо его выражало неподдельную серьезность.
Многоликий никого не ждал — ни торговца хлебом, ни старьевщика, ни портного. За оградой, на огороде, у него росла пшеница, из которой он пек хлебцы. Тем и питался. А вещной сундук под лавкой был полон старой одежды. Ее Многоликий перешивал, заштопывал дыры и оставался весьма доволен результатом.
Дверь на замке давно его не беспокоила. Кто, скажите на милость, станет стучаться, если вот уже семь лет жители деревни обходят его дом за версту? И неспроста ведь обходят. От Многоликого лучше держаться подальше, потому как субъект он во всех отношениях странный. Стоит ему загрустить — и он тут же превращается в плоский половичок. Только глазками моргает да сплющенным носом хлюпает. При желании Многоликого легко можно повесить на стену, как ватман.
А если его разозлить, он моментально становится пламенем. Горит — не сгорает.
«Человек в огне!» — вопили, завидев его на улице. И сдуру окатывали водою из ведер. Возможно, именно поэтому он перестал показываться людям на глаза.
Он мог запросто сжаться до размеров футбольного мяча — для этого его достаточно было лишь испугать. Раньше жители деревушки нередко наталкивались по пути на какое-то перекати-поле. У перекати-поля было пожеванное лицо, коротенькие ручки да ножки. Катилось оно и, выпятив губы, раздраженно ворчало.
«Многоликий, —
Так жил он, поживал, без значительных потрясений и забот. Одна у него была забота — как не лопнуть от злости. Благо, пока еще никому не удалось довести его до той степени ярости, от которой непременно происходит взрыв.
Из-за его переменчивой внешности у него совсем не было друзей. То есть почти совсем. Когда накатывала тоска, он мог поболтать сам с собой или с подрастающей пшеницей. Но обыкновенно Многоликий перелезал через плетень (чтобы зря не отпирать дверь) и шел к большому валуну в пустошь, где грел кости лежебока по прозвищу Лентяй. Лентяй к нему в друзья не набивался и был бы рад от уродца улизнуть. Но его извечная повелительница лень прочно обосновалась на троне. Только и знала, что приказы отдавать. «Лежи, — распоряжалась она. — Всё тлен, — нахально утверждала она, — так что даже не начинай».
Вот Лентяй и томился у валуна круглые сутки. От дождей натерпелся, под палящим солнцем потел, а всё равно ни с места.
Завершив уборку, Многоликий решил проведать приятеля. Метлу — в уголок, волосы пригладил, лучший свой костюмчик нацепил. Покрасовался у разбитого зеркала и глянул в сторону двери.
«Далась нам эта дверь! — сплюнув на пол, прокаркал он. — Мы по старинке, через окошко, через частокол. Чтобы никто нас не приметил».
После того как Таймири отступилась от затеи вскрыть замки при помощи шурупа, Кэйтайрон со свойственной ему горячностью отозвался о хозяине дома как о бесчестном и отнюдь не гостеприимном человеке.
— Сколько можно здесь торчать! — возмутился он. — Всё равно ведь не впустят.
— Обождите. Пусть сперва Ритен-Уто заснет, — шикнула на него Сэй-Тэнь.
Тот только гримасу состроил. Из-за какой-то малявки обед с баней откладывать!
А Минорис считала колышки в заборе: «Раз — зеленый, два — красный, три — синий, четыре — обросшая голова, пять — красный…»
— Стоп! Что еще за обросшая голова?! — удивилась она вслух.
Там, где Минорис недосчиталась колышка, в заборе был пролом. А в проломе виднелась физиономия сморщенного карлика с узкими, недобрыми глазками. Он водил этими глазками туда-сюда, препротивно шлепал губами и производил более чем отталкивающее впечатление. В карлика Многоликий превратился сразу, как увидал чужаков.
— Какой недоброжелательный гном! — ляпнул Папирус.
«Недоброжелательный гном» взъерошился и процедил сквозь зубы какое-то оскорбление. Выкатился на дорожку, а оттуда — прямиком в пустошь.
— Об-боротень, — обомлев, пробормотала Минорис. Когда-то давным-давно мачеха рассказывала, что даже если просто посмотреть на оборотня, непременно превратишься в него сам.
— Чепуха! — отмахнулся Кэйтайрон. — Оборотни — вымысел.
— Не имею привычки спорить, — пропел у него над ухом медовый тенорок, — однако, должен заметить, здесь действительно проживает в некотором роде оборотень.