Тайгастрой

Строковский Николай Михайлович

И потом уже чаще, днем и ночью, приходили группами и целым отрядом, что-то требовали, искали, и Радузев с холодной пустотой в груди на все соглашался, лишь бы они скорее ушли и лишь бы отец не визжал неприятным голосом, которым возбуждал у всех злость.

— Нет, он доведет нас до беды! — как бы ища сочувствия у Игнатия, сказал ему Радузев после одного посещения дома группою озлобленных солдат. — И зачем я сюда приехал?

В Престольном настойчиво ходили слухи, что крестьяне

поднялись против Центральной рады. В соседних уездах горели имения...

В конце декабря, утром, раздался орудийный выстрел. За ним вскоре последовал второй; потом началась частая стрельба. По дороге на запад отступали войска Центральной рады. Знакомые шрапнельные облачка разбросались в небе и долго не таяли. Трещала ружейная стрельба, противным присвистом прошивали пули воздух. Отряды рассыпались по лугу общества Троянд, на пригорке Грушек и возле кузницы.

И вдруг на улицах Престольного появилась Красная гвардия...

Застучали пулеметы с двух сторон, полетели снаряды; все поле покрылось черными кустами взрывов.

Войска рады бросились бежать...

«Вот оно... снова... пришло», — подумал Радузев, привычно оседая на землю, когда слишком близко проносился снаряд.

К вечеру город был занят. Установилась советская власть. Стало известно, что образовано украинское советское правительство.

Старик Радузев заметался по комнатам.

— Все пропало! Сад! Мой сад...

— Да ты успокойся. Ну, был сад, — и нет сада. Ничего нет вечного.

Старик остановился и посмотрел, как на сумасшедшего.

— И это говорит мой сын? Офицер? Отказались от Христа! От веры... Сын помогает большевикам грабить отца... Конец света наступает...

«Надо бежать... Бежать... куда глаза глядят, — думал Радузев. — Пусть делают, что хотят. Я не вмешиваюсь...»

Ревком объявил декрет о земле, о восьмичасовом рабочем дне, о национализации банков.

Декабрь все еще стоял по-осеннему ясный, и небо было прозрачно, и голубая дымка обнимала деревья.

Вскоре в усадьбу пришло несколько крестьян.

— Мы, значит, из Троянд. Нам отрезан сад. По декрету власти. Мы за садом пришли, — сказал благообразный старик молодому Радузеву.

— Я знаю...

Посланцы от общества пошли по дорожке к забору. Солдат в шинели военнопленного мягко вышиб обухом топора подпорку. От второй выбитой подпорки забор накренился. Солдат деловито шел дальше. Еще один удар, — и вышиблена третья подпорка. Крякнув на ржавых гвоздях, забор лег. Это была только первая «секция» забора. За первой легла вторая, затем третья. Сад соединился с лугом.

К этому времени прибежал опоздавший старик.

— Опомнитесь! Что вы делаете!

Среди бела дня... Караул! Грабят!

Крестьяне остановились. Радузев бросился к отцу. И вдруг, налившись кровью, взвизгнул:

— Замолчать!

Это подействовало. Старик сразу осунулся и стих.

— Отведите его! — сказал кому-то весь бледный Радузев.

— Да разве их отведешь? — с улыбкой ответила девушка.

Но она все-таки взяла старика за руку и как-то смешно потащила за собой, словно бодливую корову.

— И что это за человек! Никакого тебе понятия не имеет! — заметил солдат, выбивавший подпорки, и посмотрел Радузеву в лицо.

И вдруг оба отшатнулись...

Наступила мучительная тишина.

— Офицер! Братцы! Шпиен!..

Несколько человек схватило Радузева за руки.

— Бей его! Бей смертным боем! — крикнул Беспалько, перекосившись от злобы. — Это он утек от меня! Вместе ехали... Офицер!..

Беспалько замахнулся топором, которым только что вышибал подпорки, но дед схватил его за рукав.

— Стой! Разобраться надо!

— Подлюка! Гад! Упрятался под нашу шинель солдатскую! Пленный! Ах ты скотина! А я смотрю: будто рожа знакомая...

И солдат, вырвавшись, размахнулся топором.

«Конец...» — больше не было ни одной мысли.

— Не дам! — закричал дед. — Против закона!

Солдата остановили.

— Не имеешь права! Советская власть пусть разберет!

Солдата отвели в сторону, отобрали топор.

— Ежели и впрямь шпиен, доставим, куда следует. А так нельзя!

Человек пять крестьян отделилось от общества и повело Радузева в город.

«Вот дом. Веранда. Дорога. Кузница...»

Радузев шел среди крестьян и думал, что все это — последнее, с чем он уходит от жизни.

«Но какие тяжелые глаза у Беспалько... И что я ему сделал?»

Радузева доставили в комендатуру. Его опросили. В конце допроса вошел в комнату военный. Радузев тускло посмотрел.

«Но что это? Неужели я ошибаюсь?»

— Товарищ Бляхер... — тихо сказал Радузев, проверяя себя. А сердце уже билось радостно, радостно...

На него посмотрели.

— Что вам угодно? — Лазарь был сух. — Какими судьбами?

Радузев рассказал.

— Мои предсказания начинают сбываться!

Лазарь отдал какое-то распоряжение и, не глядя на Радузева, сказал охране:

— Проведите его ко мне!

— Товарищ комендант! Это офицер! Ехал я с ним вместе. Шпиен! Бить его надо смертным боем. Под солдата подделывался! — заявил с негодованием Иван Беспалько, выступив вперед.

Лазарь посмотрел на него в упор и спокойно сказал: