Тайгастрой
Шрифт:
Леша спасся.
А неделю спустя его поймали контрразведчики: была ночная облава, он находился на одной квартире, предупредили слишком поздно... И Лешу расстреляли вместе с четырьмя другими подпольщиками, расстреляли на пристани, в пакгаузе, в день освобождения Николаева от белых — 31 января двадцатого года...
Поезд замедлил ход.
— Нам скоро сходить!
Бунчужный также посмотрел в окно. Затянутое тучами небо низко опустилось над тайгой, заграждая солнце, распыленный свет которого мягко обнимал края туч. Железнодорожная магистраль проходила через таежный
— Дождиком встречаете меня! — сказал Бунчужный и принялся укладывать вещи.
К поезду набежала выемка с ровно подрубленными многоцветными стенками, а затем поезд вошел в тоннель.
— Вот мы и дома!
Они сошли на станции Тайгастрой в тот самый момент, когда туча, пронесшая воду за много километров, вдруг не выдержала и обрушила на станцию весь свой многотонный груз. Гребенников и Бунчужный укрылись под ближайшим навесом, мокрые, как если б их окунули в реку.
— Вот так дождик!
— Вас не очень того?.. Не боитесь простуды? — беспокоился Гребенников. Он словно просил извинения за такой прием природы и за таежные нравы...
Ливень, впрочем, скоро сменился мелким дождем, по лужам бойко прыгали синие пузыри, покрытые пеной. В застегнутом на все пуговицы мокром плаще Бунчужный шел вслед за Гребенниковым, обходя товарные вагоны, с крыш которых весело стекала вода. Грузчики с закатанными штанами и насунутыми на голову мешками — углом вперед — выгружали из вагонов детали машин, не обращая никакого внимания на дождь. К станции беспрерывно прибывали грузовые машины и подводы: с платформ выгружали балки, металлические конструкции, скатывали бочки цемента, пылившие даже под дождем. Мокрые лошади, в натуге почти касаясь брюхом земли, с трудом вытаскивали из грязи чавкающие копыта.
— Наша машина! — сказал Гребенников, выводя профессора на привокзальный двор.
Федор Федорович быстро снял плащ, вытряхнул его и юркнул в лимузин. Машина обогнала несколько грузовиков, обдав их желтой водой, и пошла вдоль кряжа, откуда открывался строившийся завод. Бунчужный смотрел на возвышавшиеся домны, каупера, на высокое здание ТЭЦ, на все это новое, что должно было отныне стать самым дорогим в его жизни. Краны, леса, трубы, четкий стук пневматической клепки, желтые отвалы земли, блестевшей особенно ярко под дождем, сменились прибойным шумом верхушек кедров. Машина обогнула завод и выехала на площадку соцгорода. Здесь тайгу не вырубали сплошь: дома стояли среди вековых деревьев, как дачи в подмосковных поселках.
— Вот проспект Сталина, — сказал Гребенников, указывая на прорубленную в тайге просеку.
— Правильно! Недурно придумали! — сказал Федор Федорович. — Очень толково!
— И рабочие, и инженеры живут здесь, как на даче. Ну вот, приехали! Я вас устрою в доме для специалистов, там приготовлена вам уютная комната. А если не понравится, выберете себе по вкусу в любом нашем доме. Милости прошу ко мне в первую очередь. Я живу невдалеке от вас, в том конце проспекта Сталина, на берегу реки.
Машина остановилась возле одноэтажного коттеджа, приветливо глядевшего большими венецианскими окнами. Тотчас откуда-то выбежали ребятишки и обступили машину. Шофер нажал на кнопку клаксона, машина кашлянула. Детишки, как воробьи, разлетелись во все стороны. Гребенников
— Вот, Василий Федорович, к нам на работу приехал профессор. Все, что ему понадобится...
— Будет обеспечено, товарищ начальник!
Кармакчи улыбнулся. Бунчужный посмотрел на алтайца. На Кармакчи была синяя спецовка и сапоги с брезентовыми широкими голенищами, отвернутыми на голень. На голове — малинового цвета плюшевая шапочка, отороченная мехом бурундука. Несколько черных и, видимо, жестких волосков составляли его усы и бороду. Улыбку коменданта Бунчужный так и не мог разгадать: приветливая она была или насмешливая.
— Да мне ничего особенного не понадобится! — сказал Бунчужный. — Постель есть, пища есть, — что еще надо?
— Отдохните, приведите себя в порядок. Обо всем, что вам понадобится, звоните мне и Василию Федоровичу. В качестве чичероне к вам прикреплена одна девушка! Вот ее телефон. Ну, поздравляю вас с новосельем!
Оставшись один, Федор Федорович побродил по комнате, прислушиваясь к своей душе, потом вынул полотенце, мыло, хотя на спинке кровати висело белоснежное вафельное полотенце, а на туалетном столике лежало мыло, и прошел в ванную. Потом ему принесли завтрак. Он с аппетитом поел. «Маша была бы удивлена... и рада!»
Вскоре утих дождь. Тайгу обнимало голубое, чистое, высокое небо, полное солнечного света. «Теперь на площадку!»
Он позвонил к «чичероне». Минут через десять явилась девушка.
— Как вас величать, барышня? — привычной формулой обратился Бунчужный к очень молоденькой девушке.
Она улыбнулась.
— Я не барышня! Я — комсорг доменного цеха. Зовут меня Женя. Фамилия Столярова.
— Ну здравствуйте, здравствуйте, товарищ!
— Я назначена быть возле вас, пока вы не освоитесь на площадке.
— Вы не очень заняты? — спросил профессор.
— Вообще-то я, конечно, очень занята, — сказала Женя, решительно тряхнув кудряшками.
Они пошли на площадку.
— Очень хорошо. Мне хотелось бы прежде всего осмотреть площадку. А вообще, — профессор засмеялся, — постараюсь, товарищ комсорг, быстро освоиться и не отрывать вас от дел.
Они пошли.
— Расскажите мне сначала о себе, — предложил Бунчужный. — Откуда вы?
Женя рассказала. На новостройку приехала, можно сказать, первая. Сама вызвалась, когда на заводе объявили запись молодежи. И в тайге никогда не бывала. Очень хотелось повидать. И сначала растерялась: людей мало, работы много, и не знала, с чего начать и что здесь самое главное. И немного загрустила по дому, по заводу, по товарищам...
— Как вам нравится наш соцгород? — спросила Женя, прервав рассказ.
— Очень нравится!
— Он еще только-только строится. А что вы скажете через три года!
Они вышли на заводскую площадку.
— Там будут коксовые батареи, тут угольная яма, вон там — коксовая рампа, — показывала Женя пальцем.
Шли они по пустырю, к реке, и мокрая после дождя трава зеленила обувь.
— Трудно представить, да? Я уже здесь скоро два года и тоже представить не могу, что получится. Знаю, где что будет, а представить не могу. И мне кажется, никто представить не может, разве только один товарищ Гребенников.