Тайгастрой
Шрифт:
Воспоминания гимназических лет? Что ж, было много хорошего и много дурного. Плохое отбрасывает, хорошим дорожит. Были и детские увлечения. Сейчас он распахнул душу сильному чувству и шел к логическому завершению того, что началось еще несколько лет назад, когда они переглядывались с Анной Петровной через улицу.
Простившись с Днепром, с городом — здесь он родился, здесь прожил свои двадцать восемь лет, — Митя пошел прощаться с дорогим его сердцу институтом. Он заходил в аудитории, в зал. Ко всему привык он, и со всем этим нелегко было расставаться. Потом зашел
На вечере в оперном театре они сидели вместе; концерт давали студенты музыкального техникума и своя самодеятельность. В первые минуты ему показалось, что с Анной Петровной вторгается в его жизнь старое, ненужное, что надо бежать от нее и чем скорее, тем лучше. Но уже к концу концерта он понял, что ошибся. Анна Петровна сама рвалась из душного старого мира, с ней он чувствовал себя, как с давней знакомой, она удивительно хорошо понимала его.
Большое чувство приходит обычно сразу, и Митя поверил этому, поверила и Анна Петровна.
В зале было темно, но обоим не хотелось покидать зал, оставлять удобные кресла. Митя смотрел в лицо Анне Петровне, и не было ни смущения, ни прежней робости.
После того вечера они встречались в старых нагорных переулках. Анну Петровну не покидало беспокойство. Она говорила о неудавшейся жизни, о том, что ей тяжело было с Генрихом, что она хотела бы уехать куда-нибудь, далеко-далеко, начать жизнь заново, по-другому. Это ее мечта.
И с каждым разом она все более нравилась ему.
— Завтра мы уезжаем, — сказал он ей, входя в библиотеку.
Хотя Анна Петровна знала, она вдруг побледнела. Он просил ее побыть вместе последние часы.
— Я не могу, я на работе... Вечером.
...Вечер.
Митя ждал Анну Петровну в сквере, против Горного, у памятника Екатерине II. Горели фонари. Чуть ссутулившись, сновал он по аллее взад и вперед: Анна Петровна не приходила. Митя встревожился.
И когда решил уйти, знакомые руки нашли его. Митя, не вставая со скамьи, прижимался к ладоням, говорил бессвязные, но такие нужные в эту минуту слова.
По аллее проходили люди. Тогда они сели на «семерку» и поехали к Транспортному институту. Там по верхушкам деревьев порхал весенний ветерок, и, казалось, что в листве заночевала стайка птиц.
Митя держал Анну Петровну за руку и без конца повторял много раз сказанные другими слова, но сейчас и ему, и ей казалось, что слова эти говорили только они, что только так можно выразить то большое, что нахлынуло на обоих, что никогда никто еще не испытывал того, что они сейчас.
День отъезда.
Инженерам выделили специальный вагон. Новенькие чемоданы в чехлах, фанерные баулы, постельные скатки с затянутыми концами, точно на колбасе, экскурсантские рюкзаки подавались через двери и в окна конвейером.
Инженеров провожали в тайгу, на трудовой фронт, с музыкой. Медный звон колокола, гудок — и первый стык рельсов отсчитан. Заколебались неустоявшиеся вещи. За окном пошатнулись вокзальные колонны, поплыли улыбающиеся и печальные лица, замелькали платочки.
Митя целует руку Анне Петровне и на ходу взбирается
Дорога. Путь дальний. Поезд идет на Восток. Все на Восток... на Восток...
Сначала днепропетровское: поселок Амур, заводы «Коминтерн», Карла Либкнехта, ВРЗ, а дальше — огромные колхозные поселки, ветряные двигатели, поля, сады, парашютные вышки. Потом Харьков, известковые залежи под Белгородом, через сутки — Москва.
И снова после Москвы открывались взору старые и новые заводы, гигантскими шагами бежали через поля мачты высоковольтных передач; поезд шел мимо рабочих площадок, по самому краю огромнейших котлованов, мимо лесов, высившихся над цехами новостроек, уходил под пулеметную дробь пневматической клепки.
На больших остановках инженеры выходили на перрон. Обычно раньше других выскакивал Борис Волощук. Он покупал туески с ягодами, пестро расписанные кувшины, разные изделия. Борис знакомился на каждой станции с девушками, шутя приглашал их ехать на Восток.
Вечером тускнеют надписи на вагонах, сделанные инженерами-строителями: «Магнитострой», «Тайгастрой», покачивается фонарь, подвешенный к последнему вагону поезда.
День в дороге начинается рано: уже в восемь часов молодежь на ногах; час уходит на туалет и на завтрак. Потом инженеры принимаются за чтение: газеты и журналы переходят из рук в руки. И споры, споры без конца. Обо всем: о будущем на строительстве, о прошлой учебе, о взглядах на жизнь. Беседы обычно затягивались допоздна.
На одной станции к инженерам присоединились специалисты, командированные из Ленинграда. Познакомились. Стали расспрашивать, где кто проходил производственную практику, сравнивали учебные планы и программы, устанавливали, где было лучше, где хуже. Всем хотелось скорее прибыть на стройку, окунуться с головой в работу.
Широкая, залитая солнцем дорога открывалась перед каждым.
В Свердловске инженеры разделились: магнитогорцам предстояла пересадка на поезд, идущий на юг. Товарищи, прожившие вместе несколько лет, сдружившиеся, сроднившиеся за время учебы, простились, дав слово писать друг другу.
В Свердловске поезд стоял около часу. Инженеры пошли бродить по вокзалу, по прилегающим к вокзалу улицам. Надя пошла вдоль товарного состава, оборудованного для пассажиров.
— Вы куда, товарищи? — спросила она группу девушек, сидевших на рельсах.
— Мы на Тайгастрой! Колхозники. Вербованные.
Со дня выезда колхозников прошла неделя, народу надоели полки, укачивало, нападала дрема от песен, и когда поезд останавливался, все, от мала до велика, выходили из вагонов. Парни любили постоять у станционного здания, посмотреть на работу телеграфиста: из медного, блестевшего, как начищенный самовар, барабанчика ползла и ползла длинная бумажная стружка. Девушки садились на рельсы одна возле другой, как ласточки на телеграфном проводе, и весело переговаривались.