Тайгастрой
Шрифт:
— А с блондинкой?
— С какой блондинкой?
— С той, у которой кукольные глаза... «Не отпирайтесь... Я прочел души доверчивой признанье»... Так, кажется?
— Так...
— Что скажешь?
— Она жена Радузева. А ты откуда ее знаешь?
— Я видел однажды, как на тебя эта блондинка смотрела. Сколько любви и скорби в нежном взоре... И потом...
— Что потом?
— Невольно видел ваше последнее свидание.
— Видел? Где? Когда?
— Так пришлось. Ваши сцепленные пальцы долго мерещились мне во сне...
Абаканов нервно потер лоб сильной своей рукой.
—
— Что с тобой?
— Ничего.
Абаканов вздохнул.
— Знаешь, Журба, не с каждым на такую тему говорить можно.
— Верно.
— Но с тобой можно!
— Благодарю!
— Мне двадцать восемь, а я кажусь себе старым-престарым...
— Почему?
— Не знаю. Скажи, как ты находишь Любу?
— Я видел ее несколько минут, меня познакомил Радузев. Признаюсь, Люсенька произвела большее впечатление.
— Узнать Любу за пять минут нельзя. Она могла показаться даже легкомысленной.
Так удивительно было Журбе видеть вздыхающего Абаканова, что Журба сказал ему об этом.
— Чего удивляешься! Я любил жизнь широкую, без берегов, большую, и вдруг Люба...
— Передо мной явилась ты...
— Именно! Она явилась, как виденье, только, увы, не мимолетное... Я полюбил ее сразу, как говорится, с первого взгляда. Все понимал: муж, дочурка, но полюбил вопреки здравому смыслу, вопреки разуму.
— А она?
— Ответила, но не позволила перейти грань, после чего говорят: произошла измена. Мы были и остались чисты, как брат и сестра. Удивительно? Да, удивительно. Можешь не верить. Говорю правду. Хотя мужчины любят прихвастнуть своими победами. У нас в этом смысле ничего не было. Ничего.
— Продолжай, продолжай!
— Черт его знает, что получается. Кажется, все женщины одинаковы, так нет же: вот с этой — счастье, а с этой — наказание. В этой все тебе нравится, даже недостатки, а у этой и достоинства неприятны. Люба полюбилась мне всем. Нельзя сказать, чтобы я не знал до нее женщин; изыскателю приходится порой попадать в самые неожиданные лапы и лапки... Мне ли говорить тебе! — Абаканов лукаво улыбнулся. — Но все это не то, не то... И вот Люба. Как она боролась со своим чувством! Мы могли в те первые безоблачные месяцы уехать куда-нибудь, бежать. Но... Люсенька... Для Радузева Люсенька — это жизнь, больше жизни. Оставить девочку Радузеву Люба не могла. Значит, бежать надо было с Люсенькой. А Радузев? Какое право мы имели казнить его? За нашу любовь? Бог ты мой, сколько взаимных упреков, обид, подозрений, чего хочешь. Влюбленные, кажется, то и делают, что без конца упрекают друг друга.
— И она осталась с нелюбимым человеком?
— Она осталась с отцом своего ребенка. С больным, изломанным человеком, с которым живет десять лет и которому не изменила никогда ни с кем.
— Так... так...
— Он увез ее, когда ей было шестнадцать, вырастил, воспитал. Он щадил ее, берег, он никогда не воспользовался своим опытом мужчины, своим нравом покровителя, он дал ей возможность вырасти, узнать его и самой решить, как поступить дальше. Она полюбила, и тогда только он стал ее мужем.
— Романтично!
— Да, романтично. Жизнь у Радузева сложная, путаная, но, мне
— Чем же у вас кончилось?
— Не кончилось. Мучаемся... трое... ничем, впрочем, не запятнав совести.
Журба задал еще несколько вопросов, но Абаканов не ответил.
Ускорили шаги.
Рассказ взволновал Журбу, он подумал, что к чужой жизни мы неравнодушны потому, что в ней находим место себе, что большое чувство всегда трагично, что каждый человек мечтает о необыкновенной любви, но находит ее лишь тот, кто встретит непреодолимые препятствия. И было грустно, как в тот вечер, когда он бродил один по городу, заглядывая в чужие окна.
Остальную часть дороги они прошли молча.
Перед селением Журба оглянулся на кусты, залитые предвечерним светом. Хотелось представить здесь огромный металлургический завод, большой светлый город, но ничего, кроме потемневшей к вечеру травы да гор, вершины которых неестественно ярко сверкали, не увидел. Завод и город в тайге, на пустыре, были такой далекой мечтой, что реально представить их не хватило никакого воображения.
Уже затемно они пришли к дому. Женя, отдохнувшая после работы, принаряженная, с красной ленточкой на подобранных кверху волосах, встретила так приветливо, что у Журбы настроение улучшилось. «Какая она все-таки...»
Но тут выступила хозяйка, тоже принаряженная и тоже ожидавшая возвращения, и певучим своим голосом протянула:
— Заждались мы... — и подняла жаркие свои глаза.
Журбе стало нехорошо, и он отвернулся.
— Умывайтесь и скорее ужинать.
— А вы уже поужинали? — спросил Абаканов Женю.
— Ждали-ждали...
— Товарищи, — объявил Абаканов, доставая полотенце и мыло. — С завтрашнего дня переселяемся на площадку.
— Как на площадку?
Поднялись со своих мест остальные изыскатели.
— И снова костры? А кто поварить будет? — допытывалась Женя.
— Вы будете.
— Я не повар, а старший рабочий. И не затем ехала из Ленинграда...
— Меньше разговоров, женщина!
— Я не женщина, а девушка...
— Тем более!
Женя увяла.
— Успокойтесь. Я пошутил. Повара найдем. А переселиться надо. Сами понимаете: чего маятником каждый день шастать туда и назад по семь километров. Надо привыкать к площадке, осваивать ее. Может быть, это не только наше сегодня, но и наше завтра. Может быть, она станет нам самой дорогой землей...
Из темного угла избы глядели горящие угольками черные глаза Коровкина-отца, глядела нелюдимая, запертая на засов душа.
— Так это верно, Николай Иванович? — спросила Женя, еще почему-то не допуская, что это так.
— Раз начальник изыскательской партии говорит, значит верно.
Переселение не отняло много времени, хотя отняло немало труда: Пияков не дал лошади, и группе пришлось переносить свое добро на плечах.
Под горой Ястребиной, у лесного мыска, разбили палатки, соорудили навес, под которым сложили из камней и глины русскую печь и плиту. Это сооружение назвали фабрикой-кухней. В поварихи пошла пожилая опрятная женщина Федора, вдова убитого колчаковцами красноармейца.