Тайгастрой
Шрифт:
Виделись Надя и Николай редко. Надя не покидала цеха, а Николай занят был партийной работой, соревнованием, бытом коллектива, производственной работой на площадке. Часто его вызывали в краевой центр, много времени уходило на доклады, совещания.
Когда Надя пришла в партком, Николай попросил ее обождать.
«Здесь я для него только инженер, член партии, не более», — подумала она с горечью, хотя понимала, что у Николая могли быть дела, о которых он не считал возможным говорить с другими в ее присутствии.
Пока Журба беседовал с секретарем парторганизации коксового цеха Сусловым, бесцветным скрипучим человеком, — Надя
— Как хорошо, что ты пришла, — сказал Николай, когда Суслов ушел. Обняв, он прошел с ней к столу. Они сели.
— У меня дело, Николай...
Он посмотрел укоризненно.
— Я не видел тебя три дня... Дальше так нельзя. Почему ты не хочешь перейти ко мне? Неужели тебе не хочется быть всегда вместе?
Надя положила руку Николая к себе на колени и, согнувшись, прижалась лицом. Ему видны были ее волосы, по-мальчишески причесанные, загорелая, полненькая, теплая шея. Он поцеловал ее в ложбинку, прикрытую прозрачной прядью волос.
— Разве мы будем чаще и дольше видеть друг друга, если я перейду к тебе?
— Я буду знать, что могу застать тебя дома и что этим домом будет у нас один общий дом, твой и мой. А построим комбинат — получим отпуск и уедем в дальнюю тайгу. Я покажу тебе места! Какие места! Альпийские луга! Сколько там цветов! Высокогорные озера... Поедем к Телецкому озеру, на Алтай. И к Каракольским озерам...
— Хорошо, Коля, — сказала Надя деловым тоном, — и ему показалось, что Надя, несмотря ни на что, холодна. — Помоги мне вот в чем, — она рассказала о нуждах участка, о столкновении с Роликовым. — Я не верю ему. Он мешает уже одним тем, что равнодушен. В нашем деле равнодушный человек нетерпим.
— Согласен, — сказал Николай. — Но нам нужно таких перевоспитывать.
— Кривых ног не выпрямишь!
— Во всяком случае, это говорит о том, что ты недостаточно веришь в воспитательную силу коллектива.
— Но люди перевоспитываются годами. У нас нет лишнего дня. Нам дорог каждый час. У нас достаточно своих трудностей, своих забот, — горячилась Надя.
— Спорить, Надюша, не о чем. Воздухонагреватель передадим комсомольцам. Решение ваше правильное. А с Роликовым я поговорю. Он хороший специалист. От косности, от боязни нового мы его в конце концов излечим.
Надя собралась уходить, но Николай удержал ее. Он заговорил о себе, о своем одиночестве.
Надя покраснела. Она увидела запавшие глаза; на гимнастерке не хватало пуговиц, рукав был прорван и неумело зашит. Он взял ее за руки и сильно пожал их.
— Немного позже я перееду. Дай только привыкнуть к мысли, что я твоя жена. Люди все видят, все знают, со стороны, говорят, видней, а мне чего-то стыдно, Коля... Хотя что стыдного в том, что мы любим друг друга?
Узнав о столкновении Коханец с начальником доменного цеха, Гребенников вызвал к себе Роликова, с которым давно собирался поговорить по душе.
Инженер вошел в кабинет с невозмутимым видом и остановился у стола, ожидая приглашения сесть.
Гребенников указал рукой на стул.
Роликову было за пятьдесят. Подвижной, беспокойный, он выглядел молодо. Особенно молодили зубы, крепкие, как на подбор.
— Послушайте, что у вас там происходит?
— Происходят у нас, Петр Александрович, безобразия. Самые настоящие.
Обычно сдержанный, Гребенников вскипел.
— Безобразия? Какие? Кому потворствуют начальник строительства и главный инженер?
Роликов не смутился.
— У меня достаточно фактов. И мне нечего скрывать правду. Я не из трусливых. И не из перепуганных, как некоторые. И к промпартийцам никакого отношения не имел.
Роликов усмехнулся.
— Факты! Да говорите же вы! — гремел Гребенников: как все люди, редко выходящие из равновесия, он потерял контроль над собой и словно покатился с горки.
— Факты есть, я вам изложу. Стройка — это не игра в песочек. И я не намерен отправляться на Соловки.
Гребенников, пересилив себя, сказал спокойно:
— Хорошо. Ближе к делу. Я вас слушаю, — он встал из-за стола и больше не садился.
— Вы доверяете мальчишкам и девчонкам больше, нежели мне, старому инженеру. Я строил доменные печи на Урале и на Украине, и эксплуатировал их десятки лет. Побывал заграницей. Малость разбираюсь. А вы с Бунчужным держите меня на цепочке, как кусающегося пса. Не считаетесь со мной, игнорируете меня. И это обидно...
Голос у Роликова дрогнул.
— Вы заблуждаетесь, товарищ Роликов, если так думаете. Мы не игнорируем вас. Считались с вами и считаемся. Вы заблуждаетесь.
— Ничего не заблуждаюсь. Как могли вы с Бунчужным поручить строительство такого агрегата, как каупер, комсомольцам, которые понятия не имеют, что такое воздухонагреватель? Они не знают, как кирпич держать в руках. И они выложат вам такой каупер, что потом сам дьявол не разберется. Вы отвечать за развал воздухонагревателя не будете. И Бунчужный не будет. Вы с меня спросите. И следственная комиссия спросит: почему на ваших глазах, подсудимый Роликов, нарушалась технология, а вы не сигнализировали, не протестовали? С меня спросят, а не с вас. Вы что: большой начальник, коммунист, у вас свои дела, за мелочами не уследить. На то есть мы, помощники, специалисты. А раз с меня спросят, позвольте мне быть хозяином в своем цехе, позвольте мне поступать так, как я считаю нужным. Я хочу отвечать. И не только перед следственной комиссией и перед прокурором, но и перед своей совестью старого инженера.
В выступлении Роликова, в прорвавшемся сквозь обиду признании, было много серьезного, над чем следовало задуматься.
— Я попрошу вас сказать конкретно, в чем вы усматриваете нарушение технологии кладки. И вообще, что вас не удовлетворяет в работе цеха. Позже я отвечу вам по всему, так сказать, циклу.
— Я не хочу, чтоб у меня в цехе хозяйничали и безобразничали безусые мальчишки. Я не хочу, чтобы в цехе у меня делали из времени резину. Если я еще через силу мирился, когда ваши скоростники работали на котлованах, то не могу мириться, когда мальчишки подобрались к огнеупору. Я хочу, чтобы кладка огнеупора шла правильно, по нормам, по нашим же государственным нормам. Всякое бесцеремонное отношение к нормам ведет к браку. Я допустить этого не могу. Нормы не с потолка берутся. За каждой государственной нормой — опыт, тщательная проверка, точный хронометраж, точная фотография рабочего процесса. И когда мне заявляют, что кто-то там выполнил норму на триста процентов, я как инженер, беру это под сомнение. Три нормы физически не может выполнить человек. Физически. Пусть хоть распластается.