Тайга
Шрифт:
— Ты чего молчишь? — спросил Тоха. — Язык проглотил?
Эдик его прервал:
— Отстань от него. Не помнит он ничего. Сильно по башке получил. Даже имени своего не знает.
— Че… Чего не знает? — не поверил Тоха.
— Ничего. Отстань, говорю. Амнезия у нашего Михи. Самим надо карту искать.
Это известие повергло все благородное собрание в стопор. Я вновь потихоньку опустился на чурбак. Опять разболелась голова, перед глазами поплыло. На лбу выступила испарина. Как-то незаметно тьма затопила сознание, и я скользнул в
Очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Тряс и приговаривал:
— Миш, очнись! Миша, очнись, тебе говорят. Хватит меня пугать!
Голос показался мне женским. В ушах так шумело, что я не смог разобрать, кто именно говорит. Зато на автомате выдал:
— Натулик, это ты?
Что-то упало. Кто-то чертыхнулся. Совсем другой голос выпалил радостно:
— Вспомнил-таки!
Я открыл глаза. Лицо надо мной было совсем не женским. Резким, костистым, слегка порченным оспинками от прыщей. Юркино лицо. Я даже сморщился он обиды. Судьба оставила меня все там же — в тайге, с незнакомыми людьми, в далеком прошлом. А я-то обрадовался!
Здешняя Наташа стояла чуть поодаль. Выглядела встревоженной.
— Ну, вспомнил? — настойчиво повторил Юрка.
Я помотал головой, и тут же пожалел о содеянном. Мерзкой волной накатила тошнота. Накрыла, сдавила горло спазмом. Желудок подскочил до самых гланд, изверг содержимое прямо под ноги Юрке.
Сразу стало легче.
Юрка попятился, выдал традиционное народное:
— *б вашу мать! Эдик, что это он?
— Что-что, — рыжий немец раздвинул благородную публику, выбрался вперед, — у него сотрясение мозга! Самое натуральное.
— Откуда? — Юркин вопрос прозвучал довольно глупо.
За Эдика ответил Тоха:
— От верблюда! Тебя бы так шарахнули по балде.
— Ребята, — послышалось негромкое, — его бы до палатки довести и уложить. Отлежаться ему надо.
Это вступила моя Наташа. Моя? Я даже фыркнул от собственных мыслей. С каких это пор? Я совершенно не воспринимал эту девушку, как свою. Между Тохой и Юркой протиснулась серьезная Зиночка. Глянула на меня сочувственно. Попросила:
— А действительно, ребят, оттащите вы его в палатку. Ну сколько можно мучать человека?
Тоха возмутился:
— Зинуля, солнце наше, кто его мучает?
Юрка же скомандовал Эдику:
— Помогай.
Они дружно склонились надо мной, подхватили подмышки. Тихонько потащили прочь от навеса. Я вполне сносно перебирал ногами. Почти шел. Ругал себя мысленно, что так неприлично раскис. Правда, ничего с организмом поделать не мог.
От тряски меня мутило. За те пятнадцать метров, что отделяли навес от палаток, вывернуло еще дважды. Желудок был совсем пустой. На выходе получалась одна лишь желтая пена. От этого было только мучительнее.
В конце концов, этот бесконечный путь завершился. Юрка оттеснил рыжего, сам усадил меня на спальный мешок. Эдик притащил откуда-то надувную подушку. Сказал:
— Ложись, аккуратнее.
Ната молча
С этой мыслью и заснул.
Проснулся от того, что пересохло во рту. Не открывая глаз, поворочал языком, облизнул губы. В полной мере осознал, что дико хочу пить. И приоткрыл глаза.
Напротив, скрестив по-турецки ноги, сидела Наташа. Она читала. Внимательно, увлеченно. На этот раз на голове у нее косынки не было. И я увидел, что волосы ее острижены коротко, почти под мальчика. Были они необычного каштанового цвета, отливающего густой краснотой. Длинные ресницы отбрасывали на щеки тени.
Почему-то она напомнила мне взъерошенного воробья. Худого, смешного мальчишку. И я невольно поразился, насколько вкусы прежнего Мишани не совпадали с моими собственными. По мне даже в пухленькой Зиночке женского очарования было несоразмеримо больше. От этих мыслей стало совсем тошно, и я вздохнул.
Девушка встрепенулась, захлопнула книжку, не слишком уверенно улыбнулась:
— Миша, ты проснулся!
Я осторожно повернулся, протянул руку к часам.
— Погоди, — затараторила она, — я помогу.
Наши пальцы встретились у самой подушки. Наташа руку задержала, я же внезапно отдернул. На лице ее мелькнула обида. Губы дрогнули. Мне показалось, что еще чуть, и девушка расплачется. Это было откровенно лишним. Только женских слез не хватало сейчас для полной радости. Я поспешил ее опередить, спросил:
— Сколько времени?
— Пятнадцать минут девятого, — ответила она послушно.
Я глянул наружу сквозь окошечко в пологе. На улице было светло. Понять, что там, снаружи, не получилось.
— Утра или вечера?
Наташа улыбнулась. Рыдать передумала.
— Вечера. Ты почти двенадцать часов проспал.
Я оперся ладонями и сел. Довольно легко, почти без усилия. Наташа вытаращила изумленные глаза:
— Ты чего? Эдик сказал, что тебе нужно лежать!
Мне много чего нужно. Не рассказывать же каждой встречной девице о своих потребностях? Я и не стал. Осторожно поднялся, убедился, что земля ведет себя вполне прилично, не убегает из-под ног. Потом вдел лапы в кеды и выбрался наружу.
Там было немноголюдно. У навеса догорал костер. Над углями висел большой котелок. Даже отсюда я смог уловить, как вкусно пахло ухой. У огня сидел Эдик, отгонял комаров еловой лапой.
Я решил оставить нашего лекаря на потом и потопал между палаток в кусты. У моего организма там были неотложные дела. Ната все поняла, следом соваться не стала. Осталась тихонько бдить в стороне.
После кустиков стало куда легче. Головная боль почти утихла. Даже желудок вел себя вполне прилично — не просился наружу. Я подхватил Наташу под поставленный локоток и пошел к огню.