Тавриз туманный
Шрифт:
– Я соглашусь на все, что она скажет, но все требует порядка и приличия. Раз гаджи имеет такое намерение и хочет осчастливить божью сироту, то и на это есть правила. Смею ли я ослушаться гаджи, но гаджи не должен опорочить меня. Если кто-нибудь зайдет сюда и увидит меня с вами, то я не смогу показаться людям на глаза.
– Правильно, правильно!
– согласился гаджи.
– Вижу ты девочка сообразительная. Ты ведь знаешь, чем мне обязан народ, недаром же меня прозвали "отцом нации". Что поделаешь, каждому надо протянуть руку помощи. У тебя нет мужа. Раз ты свободна, то где найдешь более подходящего,
– Конечно, так!
– ответила я покорно, чтобы только гаджи отстал от меня.
– Милая, раз так, то зачем обижаешь гаджи-агу?
Он опять потянулся ко мне, но я отпрыгнула в сторону. Тогда гаджи стал заигрывать со мной.
– Ах ты чертенок, ты меня надуваешь! Поди ко мне, я подарю тебе деньги. Не убегай, поди ко мне. Никто сюда не зайдет, не бойся, иди, иди ко мне...
Он стал наступать на меня. Я вскочила на мешки с рисом.
– Если вы будете поступать так, - вскрикнула я, - то я больше не буду спускаться сюда. Раз вы хотите сделать мне добро, то делайте согласно велению аллаха и по шариату пророка.
– А ты согласна, ты согласна?
– спросил гаджи, прекратив преследование.
– Конечно, согласна, почему нет...
– Если так, ты повтори свое согласие Диляре, и она все устроит.
Он отошел. Тогда я сошла с мешков и только хотела поднять мешок с рисом на спину, как он бросился на меня и стал целовать. Я бросила мешок и влепила ему пощечину. У него свалилась шапка. Я схватила мешок и, вся красная и растрепанная, выбежала из кладовой. На кухне я села на свое место и стала перебирать рис, незаметно наблюдая за работницами. Они перешептывались между собой, указывая на меня.
– Не обижайте новобрачную!..
– сказала одна из них, и все рассмеялись.
Я горела от стыда. Дважды собралась встать и уйти из этого дома, но голодный ребенок вставал перед глазами, и я снова опускала голову над рисом. Все у меня горело, в ушах стоял звон.
– Бедная Зейнаб!
– сказала старая Гюльсум, заметив мое состояние.
– То, что хотят сделать с тобой, сделали когда-то и с моей бедной матерью. Отец этого подлого развратника, этой собаки, был еще хуже, чем он сам. Он совершил сийга с моей матерью, и я родилась от отца этого пса. Мы с ним по отцу брат и сестра. Со дня моего рождения и до самой своей смерти мать моя служила вот на этой кухне. И я, несчастная, выросла здесь. Ни отец гаджи, ни сам гаджи не пускали меня в комнаты, и я всю свою жизнь провела на кухне, питаясь остатками с их стола. Мне жаль тебя. Не продавай чести из-за куска хлеба. Бесчестье хуже смерти. Ты не слушайся этой бесстыжей Диляры. Таких девушек, как ты, она по пятьдесят в год отдает этому блудливому гаджи и выпроваживает обесчещенными. Жена гаджи еще хуже его. Она не хочет, чтобы муж имел других законных жен и потому завела у себя проституцию. Она нарочно нанимает красивых работниц для мужа, а сама содержит толстомордых слуг и живет с ними на глазах у гаджи.
Вернувшись вечером домой, я никому ничего не могла сказать. Джавад-ага человек очень горячий, он мог пойти к гаджи и наскандалить, и вышли бы большие неприятности.
На другой день, когда я пришла на работу, Диляра отвела меня в кладовую и сказала:
– Ты родилась под счастливой звездой. Гаджи
Я находилась в раздумье. Отказать - выгонят, опять будем голодать; согласиться - значит потерять честь и опорочить доброе имя.
– Хорошо, - сказала я, наконец, - но я ведь не из земли выросла, у меня есть родные. Нужно поговорить, посоветоваться с ними.
– А если родные не согласятся, тогда что?
– спросила Диляра.
– Согласятся. Не отдадут же они меня за лучшего человека, чем Гаджи-Мехти-ага.
– В таком случае, надо торопиться, так как гаджи пристал с ножом к горлу и не дает мне дышать.
– Ничего, я и сама тороплюсь. До каких пор я буду голодать и холодать. Да и молодость проходит.
Мои слова успокоили Диляру. В течение нескольких дней под тем или иным предлогом я откладывала ответ. Но тут пришла беда...
Зейнаб сделала маленькую передышку и со вздохом продолжала:
– Уходя на работу, я обычно поручала Меджида сестрам Джавад-аги. А те ходили в Хокмавар собирать зелень, которую, отварив, ели. Они брали с собой и Меджида. Однажды мальчик простудился, и они не могли взять его с собой. Оставить его было не на кого, и я вынуждена была взять его с собой.
Проходя через первый двор, мы попались на глаза госпожи.
– Послушай, чей это ребенок?
– с беспокойством спросила она.
– Племянник мой, - отвечала я со страхом, - мать его пошла в Хокмавар собирать зелень, из-за холода не взяла мальчика. Я привела его с собой. Пусть простит меня госпожа, он очень смирный ребенок.
Госпожа промолчала. Я прошла дальше, но сердце билось, как птица в клетке.
Я не спускала глаз с ребенка. Дома-то я научила его, как себя вести и что отвечать на вопросы, но все же боялась, что он проговорится.
Вскоре я и Диляра отправились в кладовую и задержались там, Диляра опять завела разговор о гаджи, о его любви ко мне, о том, что он торопится кончить дело. Вы не можете себе представить, что за язык бывает у таких женщин. Не стану утомлять вас.
– Диляра нанизывала слова на слова. Выйдя из кладовой с мешком на спине, я увидела Меджида на коленях Шараф-Нисы, доносчицы и приближенной прислуги жены гаджи. У меня подкосились колени. Лаская мальчика, эта бесстыжая спрашивала его:
– Чей ты сын?
– Джавад-аги.
– А чем твой отец занимается?
– Он воин революции.
– А как зовут твою мать?
– Зейнаб.
– Где она?
Меджид, указывая пальцем на меня, сказал:
– Вот она, с мешком на спине. Она несет рис. Сварит плов, а вечером и я покушаю, и Джавад-ага покушает.
Я окончательно растерялась. Не знала, что со мной будет, понимая, что за обман меня ждет тяжелое наказание. Этот день я кое-как проработала. На другой день, когда я пришла на кухню, Диляра даже не взглянула на меня. Она не давала мне работы и, наконец, крикнула на меня: