Татьяна
Шрифт:
Постель ждала ее. Новое белье пахло цветочным кондиционером. Татьяна плюхнулась на кровать, не раздеваясь, и уставилась в стену напротив, обомлев. Перед ней стояла картина Вадима «Танец деструкции» с изображением керамической полубалерины и живописной полудевушки в платье из подсолнухов. От удивления она мгновенно проснулась и подошла к картине. Отец оперся плечом о косяк двери, наблюдая за ней.
– Он что, тебе ее подарил? – спросила она, аккуратно касаясь пальцами керамического лица девушки на полотне.
– Отдал на хранение, – с улыбкой ответил отец. – А то его новая пассия бесится из-за этой картины.
Он поймал взгляд дочери и понимающе кивнул, поджав губы.
– Продавать он ее не хочет, а хранить
Она продолжала водить кончиками среднего и безымянного пальцев по шершавым швам между осколками, повторяя кривизну линий, похожих на старые шрамы.
– Представляешь, один богатей влюбился в эту балерину и все требует ему ее продать. В последний раз предлагал аж пять миллионов, как все его проданные картины вместе взятые стоили. Но Вадик пока держится.
У Татьяны рот невольно открылся от этой новости. Она сразу убрала руки от картины от греха подальше. Полотно стало для нее ценной реликвией, которую лучше не трогать, да и смотреть следует лишь издалека, чтобы ненароком не испортить. Девушка отступила на пару шагов назад. Отец хмыкнул.
– У него выставка послезавтра открывается, – сказал он. – Ты пойдешь?
– Не знаю.
Она пожала плечами, чуть ссутулившись.
– Кто ж знал тогда, что Вадик окажется таким перспективным молодым человеком, – с глубоким чувством досадливого сожаления протянул отец, пространно глядя на картину с раздваивающейся балериной.
В Татьяне мгновенно вспыхнули старые обиды. Захотелось влепить отцу хлесткую пощечину и не одну и закричать: «Видишь, как ты ошибался! Видишь, как ты все испортил своими предрассудками и глупыми представлениями о жизни! Пожалел теперь, когда уже поздно?!». Хотелось швырнуть в него что-нибудь тяжелое, но хрупкое, чтобы оно так же разбилось об отца, как ее сердце год назад.
– Прости, Куколка, – тихо вымолвил он, опустив голову, будто готовился к плахе.
Татьяна сжалась, обхватив себя руками, и отвернулась к окну, показывая всем видом, что не хочет продолжать этот разговор. Отец еще минуту смотрел на нее, тщетно ожидая продолжения, но, поняв, что дочь уже замкнулась в себе, пожелал спокойной ночи и закрыл дверь снаружи.
Лежа в постели, она долго смотрела на две половины себя: холодную и безжизненную керамическую балерину, будто потрескавшуюся, и теплую и жизнерадостную девушку в развевающемся платье, написанную яркими красками. Даже живописная часть девушки не походила на Татьяну, была слишком красива по сравнению с оригиналом. Она и не узнала в ней себя изначально, когда увидела картину в первый раз. Только теперь стала подмечать отдельные схожие детали. Вадим очень четко передал ее трансформацию, которую Татьяна до первого взгляда на это изображение, не осознавала. Она, действительно, до встречи с ним словно и не жила, а, как керамическая кукла, совершала механические действия без души и страсти, но после встречи с ним расцвела, как подсолнух. А теперь опять увядала от тоски по нему. Сердце словно защемили тисками. Три буквы, что имелись на картине в нижнем правом углу, отпечатавшиеся теперь и на ее теле, снова зачесались и прорезались легкой болью. Сделав несколько глубоких вздохов, она закрыла глаза и заснула.
Глава 5. Сказки
Татьяна проспала до самого вечера. Да и потом, когда проснулась, валялась еще полтора часа в постели, наблюдая за недвижимой балериной на картине, которая была изображена так динамично, что казалось, вот-вот закончит начатый поворот. Отец с Дмитрием думали, что гостья глубоко спит, поэтому не беспокоили ее. Она слышала их осторожные шаги по квартире и перешептывания в коридоре, но не выходила из комнаты, потому что нуждалась в покое.
Желудок недовольно урчал от нарастающего
С кровати ее поднял звонок бывшего босса.
– В десять на Гостинке, – быстро отдала приказ Арина.
Получив согласие, она тут же бросила трубку. Татьяна собиралась лениво. На кухне ждала свежеприготовленная еда и счастливый отец с фартуком поверх цветастого платья. Садясь на диван, девушка обежала кухню глазами. Здесь мало что изменилось со времен ее побега, только на пробковой доске добавились новые фотографии – запечатленные моменты из совместных путешествий отца с Дмитрием. На фотографиях оба, по пояс голые, стояли ногами в белом песке на фоне лазурного берега. Лица казались черными от загара и тени, но счастливыми. Татьяна знала, что фотографии были сделаны месяц назад. Отец много и долго рассказывал об их первом совместном отдыхе. Девушка за него порадовалась, потому что отец не брал отпуск уже несколько лет. Максимум, как он мог себе позволить отдохнуть, это съездить на пару-тройку дней на дачу к друзьям вместе с дочерью. Как правило, они возвращались поздно ночью, а наутро отец спозаранку бежал на работу, а Татьяна – в академию.
– Какие у тебя планы? – спросил отец, ставя перед ней глубокую тарелку с сырным супом.
Сухарики он насыпал в отдельную пиалку и приставил рядом. Татьяна сразу опростала ее в суп и начала помешивать столовой ложкой.
– В смысле? – спросила она пространно, концентрируясь на сухарях, утопающих в бежевой густой жиже из сыра, сливок и неизвестно чего еще.
– Ты, кажется, серьезно настроена на открытие бара.
Отец сел напротив и сбоку посмотрел любопытным взглядом.
– Я просто не знаю, что делать, – вздохнула девушка, плюхнув ложку в суп. – У меня нет никакой страсти по жизни, как у тебя пироги.
Она выдавила слабую улыбку. Отец хмыкнул.
– А рисование? Ты же окончила курсы, – сказал он, положив одну руку на другую.
– Этому еще учиться и учиться, – поджала губы Татьяна. – Да и со стажировки я тоже сбежала. Не уверена, что это мое.
Ей снова стало стыдно перед собой. Она опустила взгляд на завтрак или, скорее, ужин. Сухари начали размягчаться под действием горячей жидкости.
– Все-таки неплохо, да, когда есть четкий план? – усмехнулся отец и стрельнул в нее коварным прищуром.
Татьяна покосилась на него скептически и принялась за суп. Обида колола, потому что в чем-то он был прав, но из-за гордости не хотелось этого признавать. Раньше экзистенциальные вопросы ее не волновали. Она беспокоилась только о том, как выполнять ежедневные знакомые задания, продолжать совершенствоваться в давно начатом и не попробовать ничего нового. У всех проблем было четкое решение – усердие и труд. Теперь она не все проблемы могла даже идентифицировать, не то, чтобы найти им решение. В душе царила спонтанная неопределенность: что делать, как жить, где быть. И не у кого было спросить даже совета, а хотелось получить готовую инструкцию с подробным описанием того, что от нее требовалось по жизни. Жаль, такие инструкции в интернете не публиковали. Все приходилось придумывать самостоятельно.