Татуировщик

Артемьева Мария Геннадьевна

Черноволосый с презрением смотрел на его дурацкие попытки.

— Тебе нужен тотем. Защитник, — сказал он.

Жирбас глянул: черноволосый не смеялся, не шутил, не ерничал. Глаза его были темны и непроницаемы, взгляд спокоен и скучен, как пляж на заливе в ноябре.

И от этого его ровного и уверенного спокойствия у Михи вдруг потеплело на душе — жаркая волна благодарности всколыхнула и затопила сердце.

— Пойдем со мной. Я тебе помогу, — сказал черноволосый.

Затолкав на место пузо, Жирбас вперевалку заторопился за удивительным незнакомцем.

Он боялся упустить его. Ведь это был единственный в его недлинной четырнадцатилетней жизни человек, который не насмехался над его весом, не укорял его размерами одежды и даже не призывал к немедленному переходу на здоровый образ жизни и правильное питание.

Он просто хотел помочь. И благодарный Жирбас торопился изо всех сил, чтобы принять эту выпавшую на его долю частицу счастья.

Его тотемом, как ни странно, сделался стриж. Стремительная легкая птица.

Он совсем не приспособлен к тому, чтобы добывать пищу, ходя по земле. Стриж питается только в полете. Раскрыв острый клювик, он на лету заглатывает нерасторопных насекомых. И никакого другого способа жить стрижи не знают.

Если стриж не сумел полететь — он погибнет…

— Жирбас! Ты что там делаешь? — окликали его знакомые пацаны со двора. Все до единого — подонки.

Голоса их звучали странно, будто бы испугано. А он стоял на самом краю брандмауэра, раскинув в стороны руки, и просто ловил ртом ветер… Наколотая сзади, на жирной шее, птица топорщила крылья, и перья шелестели от колебаний воздуха.

Жирбас сделал уверенный шаг вперед. Он не испытывал ни капли страха.

Когда его тело распласталось на асфальте, птица уже кувыркалась в воздухе, радостно ныряя в свежих потоках зюйд-оста.

— Жирбас? — неуверенно прозвенел одинокий мальчишеский голос.

По карнизам, постукивая коготками и курлыкая, бродили голуби.

* * *

— Не передумаешь?

— Ты что? Я? Никогда!

— Во веки веков?

— Бесконечно!

Только шестнадцатилетние могут так легкомысленно обходиться с вечностью, швыряя ее направо и налево. И сколько бы ни кинули — у них все равно останется еще много. По крайней мере, до двадцати одного года — целых пять лет.

Кирилл обнял Инку и поцеловал на виду у всей улицы. В ответ на возмущенные взгляды прохожих оба засмеялись. Обняв друг друга, они ввалились на порог студии «Тatoo-тотем».

— Мы хотим сделать одинаковые татуировки.

— Почти одинаковые, — уточнила Инка, улыбаясь. — Мне надо написать «Кирилл», а ему — «Инна».

Татуировщик молча смотрел на ребят. В его желтых глазах было что-то змеиное — наверное, уверенность в том, что он может вот так долго смотреть в глаза людям и молчать. На нем и куртка была со змеиным узором.

— Хорошо, — кивнул, наконец, татуировщик. — Садитесь.

И отошел, чтобы достать инструменты. Длинные черные волосы, свесившись на лицо, закрыли его глаза.

— Не боишься? — одними губами спросил Кирилл.

— Нет, — Инка помотала головой и расплылась в радостной улыбке. «Я хочу тебя», — шепнула

она, сияя глазами. «И я тебя», — ответил парень жестами.

— Какой рисунок хотим? — спросил Кирилл, оглядывая образцы, развешенные по стенам салона.

— А-а-а… Пусть вот такая ящерка будет. Саламандра.

— Хорошо, — пожав плечами, согласился Кирилл.

— Саламандра — знак огня, — сказал темноволосый. — Не боитесь?

Ребята посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Девушка первая, — сказал татуировщик, разбирая инструменты.

* * *

— Что ты чувствуешь? — спустя полчаса спросила Инка. Они сидели у нее дома на кухне и прислушивались к ощущениям.

— Рука горит, — ответил Кирилл, почесывая левое предплечье. — А так ничего.

— Верно, — кивнула девушка. — И есть хочется…

— А пусть Тимур придет? Он звонил, обещал пельменей принести.

— Какой Тимур? — спросила Инка. Во рту у нее пересохло; горло превратилось в колодец в пустыне Сахара. Слова шершавой струйкой песка сочились в нёбо.

— Забыла Тимура? Тимур-Четыре глаза. Да ты чего?! Это ведь он нас на крышу тогда водил, помнишь? Ну, в майке с черепом.

— А, этот, — вяло припомнила Инка. Внутри у нее все горело.

— Хороший парень, кстати.

— Да?

Жар нарастал. Лоб покрылся испариной, руки сделались липкими и влажными… Инка не понимала, что с ней происходит. И ей все сильнее хотелось есть. Она посмотрела на Кирилла с вожделением.

— Да, — сказал Кирилл. В нем тоже разгоралось желание совершенно особого рода.

— Хочу тебя, — внезапно признался он.

— И я, — откликнулась Инка.

— Иди ко мне…

Они бросились навстречу друг другу, сцепившись руками, сплетясь телами. Инка укусила Кирилла, он яростно обхватил ее шею.

Припухшие руки подростков встретились, и кожа на локтях заискрилась. Едва они коснулись друг друга, вспыхнуло пламя; две саламандры шевельнулись, переплели хвосты и принялись извиваться, стараясь укусить одна другую. Полилась кровь, куски содранной зубами кожи повисали клочьями, обнажая мясо. Но они не расплетали объятий, продолжая наскакивать, подминать под себя, самозабвенно грызть и кусать, глотать и пить жаркую, жгучую кровь.

Огонь метался вокруг саламандр, подстегивая их плетьми горячих языков, не давая остановиться и остыть.

Любовная схватка, сопровождаемая рычанием, всхлипами и воплями, переросла во взаимное уничтожение. Саламандры яростно жрали друг друга.

* * *

— Никогда ничего подобного не видел, — сказал следователь Мукасеев эксперту Широкову. Он был потрясен, его мутило, и он боялся, что не выдержит.

— Да, такое нечасто встретишь, — согласился эксперт. Его карьера в органах правопорядка была подлиннее, чем служба следователя, и, хотя нервы эксперта почти каждый день подвергались воздействию разного рода неаппетитных зрелищ, даже ему не легко было удержаться от изумления и рвотных позывов при осмотре залитой кровью квартиры.