Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

— Не наша. Я ее Ларисе — подарить.

— Пус-стое. Дари. Но вс-се равно — наш-ша…

Сев, положил книгу на колени и провел пальцем по обложке.

— Ноа? Я хочу знать. О книге. Ты мне расскажешь?

— Реш-шил?

— Конечно!

— Вс-ставай. Дверь…

Отложив книгу, он встал. Подойдя к двери, прислушался. Дом спал. Где-то там, через две старых стены, спала хозяйка Лариса. Или ушла в мокрую степь старой Лисой? Неважно, главное, тихо в доме, только сонные шорохи старых стен и медленные капли о подоконник. Плавно, чтоб не стукнуть, Витька задвинул щеколду.

— Занавес-сь…

Стянул легкие занавески, чтоб, даже

если убрать руки, не прорезывалась между ними длинная щель. В темноте старого зеркала почти невидимо отразился смутным силуэтом. Оглянулся на книгу, лежащую на одеяле и подумал, что вот, как в детском кино, надо было оставить раскрытую и тогда из нее полился бы свет.

— Ноа? Ты превратишься?

— Пос-стой, мас-стер. Не торопись.

Он улыбнулся. Скучал. Крутясь в водовороте событий внешнего мира, нося ее на себе, прикасался рукой, зная, она с ним, но тосковал, вспоминая, как стояла на краю холма и ветер трепал, разглаживал длинные волосы над выбеленным хитоном. И солнце вело по волосам гладкий бронзовый блик. По черным волосам. Бронзовый?

Раздеваясь, топтался по скинутым на прохладный пол джинсам. Отпихнул брошенный свитер. Чуть развел в стороны руки, торопя движения по замерзшей коже. И Ноа двигалась, все быстрее и быстрее, мелькала красными, черными на зелени и желтизне знаками. И вот, со сладкой уже, привычной болью, стала тяжелеть, оттягивая кожу, и он подхватил, отводя, отрывая от себя круглое живое тело.

Покачивал на руках, напрягая мышцы. Она положила узкую голову на плечо и затихла, прижимаясь к груди. Захлестнул живот тугой кончик хвоста… И вдруг разошелся пальцами, пробегая по коже. Стукнуло ее сердце, за мягкой, прижатой к нему грудью. Витька отвел глаза от зеркала, в котором и не разобрать ничего, кроме туманных переливов и шевеления, и посмотрел, чуть склонив лицо — в ее. Забелели в темноте зубы, потекли по плечам темные волосы.

— Голая, — сказал шепотом, — озябнешь.

Ноа покачала головой и переступила босыми ногами, натыкаясь на его холодные ступни.

— А мы сядем на постель, да?

— Конечно. Как хочешь. Хочеш-шь… — передразнил, и вдвоем, идя к книге, тихо засмеялись.

По коридорчику от кухни вышла Марфа. Проходя мимо тусклого света под кромкой двери, прислушалась к тихим голосам из комнаты и не остановилась. Скользнула в ночной сад через маленькую нору, квадратом выпиленную в задней двери и прикрытую куском автомобильной резины. Голосов было два — человеческих и серьезных, и их серьезные человеческие дела Марфу не касались.

Стоя на мягкой глинистой тропке, подняв одну лапу и всматриваясь в ночь огромными глазами, знала — наступает крайнее время года, и каждый должен заниматься своим делом.

И она.

И Лисы в траве…

Услышав в ночи то, что нужно было ей слышать, бесшумно пошла через комья земли с крапками недавнего снега.

…И — птицы, спящие на ветках кустарника…

И — чудовища, что сторожат Покой, скрепляющий стены жизни…

И люди.

И нелюди…

Неяркая лампа на стене рисовала на обоях прозрачный цветок с зубчатым краем, а свет бросала на постель, на раскрытую книгу. Витька и Ноа сидели, прислонясь к стене и тесно прижимаясь другу к другу. Иногда Витька осторожно брал прядки волос Ноа, мешавшие смотреть, и заправлял ей за ухо. Ноа улыбалась. Листала страницы, проводила пальцем по строкам. Начала было отгибать крошечные, еле заметные уголки, но, подумав,

стала, наоборот, искать на обрезе, где загнуты и просматривала эти страницы.

В комнате стояло печное тепло, как толстая, но редкая вата, а плечо Ноа отзывалось на витькино прикосновение пятнышком живого, человеческого тепла.

— Ты — теплая.

— Ты хотел о книге.

— Это тоже важно, я понял. Ноа, ты — теплая.

Она придержала пальцем страницы, поворачивая к нему близкое лицо. Свет очертил лоб и нос, оставив глаз в темноте.

— Я всегда теплая, когда превращаюсь. Вспомни.

— Н-нет. Ты была, да. Но будто тебя нагревали специально, понимаешь? Как эту комнату печкой. А сейчас так, будто внутри само греется. Живое.

— Правда? — она опустила лицо. Снова свесилась длинная прядка.

— Давай смотреть книгу, — напомнила.

— Ноа. Что-то происходит.

— Сейчас происходит — книга. Это важнее.

Но плечо ее прижалось плотнее.

Витька сидел, скрестив ноги, и при движениях ступня Ноа попадала под его ногу. И это было приятно — женские пальчики, чуть поджатые, как там, на большом черно-белом снимке, давно-давно. Недавно, всего-то в начале осени. Тогда он их видел, запомнил. Сейчас — ощущал. И это было важно.

А книга лежала раскрытая, и полоски букв, стоило отвлечься, поглаживая взглядом рассеянно, как кошачью шкурку под рукой — превращались просто в узор, длинную полосу орнамента из спиралей и завитков, затягивающих взгляд в бессмысленное рассматривание. И это тоже было важно.

За окном, стекла которого были так стары, что казалось мягкими, как вытертый ковер, стояла ночь с Марфой внутри. Прошивали темноту иглы случайных капель, у которых вместо острия — круглые головы воды. А птицы, сунувшие под крыло клювы, знали, они засыпают большим числом, а проснутся — меньшим. Но принимали вечный порядок, потому что кровь внутри знала о времени весенних гнезд. И это было очень, очень важно.

«А еще мы голые», подумал Витька словами, «живые». «И это важно».

— Потом, — ответила Ноа на его последнюю мысль. И добавила:

— Я засну сегодня с тобой.

Заснет. Рядом. И он будет маяться, чтоб ей было удобно, рука затечет, а он забоится дышать в ее сторону, замрет, почти в отчаянии, и заснет сам, облапит и слипнется, может, даже не выходя из нее. И это счастье. Что-то случилось такое, пока сидят они на постели, но в голове его нет пока связных мыслей, а кусочки картинок, монетки слов, внезапно возникшие звуки, стихающие сами по себе и трогающие радостным ожиданием… Будто до этого шел и шел и, вроде бы, правильно шел, но через ветер. И вдруг перед носом — лестница, и теперь можно по ней выше. И оттого счастье. Что ему дана теперь не только радость преодолений, от которой падаешь и умираешь во сне, чтоб потом снова, наклонясь, ветру навстречу. А можно выше, с каждой ступенью лестницы — выше. Ближе к солнцу, теплу, и — к радости.

— Да. Да! Не уйдешь. Правда?

— Не умею врать.

— Я — рад. Очень. Ты дева моя.

— Не важничай. Иди сюда, ближе.

Он взял ее руку, отвел от книги:

— Только одно, дай сказать одно. И больше не буду пока. Ноа, ты знаешь, что ты — изменилась?

Со светлого лица, широкого, сердечком сходящего к маленькому подбородку, серьезно глянули карие глаза:

— Нет, Витя. Я не изменилась.

— Да как же! Я вижу!

— Не изменилась. Я продолжаю меняться. И это больно. Не надо пока, хорошо? Про это — не надо.