Тарас Шевченко
Шрифт:
За дело взялись Брюллов и Жуковский. Жуковский знал в это время уже не только рисунки, а и стихи Тараса Шевченко. Было решено, что Брюллов напишет давно им задуманный портрет Жуковского, портрет будет разыгран в лотерею; за эти деньги и, получит Тарас долгожданную свободу.
В среду 31 марта 1837 года, спустя два месяца после трагической гибели Пушкина, на квартире у Брюллова собрались художники, литераторы, музыканты, чтобы почтить память великого русского поэта. Краевский читал неопубликованные его произведения: «Русалку»,
2 апреля 1837 года Аполлон Мокрицкий записал в своем дневнике: «После обеда призвал меня Брюллов. У него был Жуковский… Дело наше, кажется, примет хороший ход… Сегодня начат портрет Жуковского».
Томительно тянулись дни и месяцы в ожидании свободы.
Ширяев по-прежнему очень неохотно позволял Тарасу посещать Сошенко, Брюллова, рисовальные классы. Приходилось пускаться на разные уловки.
Когда Сошенко, например, приходил к Ширяеву с просьбой отпустить Тараса на месяц, заменив его в артели обыкновенным маляром, подрядчик отвечал:
— Почему не заменить? Можно. Пока еще живописные работы не начались. А потом уж извините. Он у меня рисовальщик. А рисовальщик, вы сами знаете, что значит в нашем художестве. Да вы как полагаете? В состоянии ли он будет поставить за себя работника?
— Я вам поставлю работника, — настаивал Сошенко.
— Вы? — искренне удивлялся Василий Григорьевич. — Да из какой корысти вы-то хлопочете?
— Так, от нечего делать. Для собственного удовольствия… — спокойно отвечал Иван Максимович.
Сошенко взялся ради Тараса нарисовать портрет Ширяева. При этом произошел следующий разговор.
— По скольку вы берете за портрет? — поинтересовался Ширяев.
— Каков портрет, — отвечал Сошенко. — И каков давалец. Вот с вас, например, я более ста рублей серебра не возьму.
— Ну, нет, батюшка, с кого угодно берите по сто целковых, а с нас кабы десяточку взяли, так это еще куда ни шло.
— Так лучше же мы сделаем вот как, — протягивая Ширяеву руку, заключил Сошенко. — Отпустите мне месяца на два вашего рисовальщика — вот вам и портрет.
— На два? — проговорил Ширяев в раздумье. — На два много, не могу. На месяц можно.
— Ну, хоть на месяц. Согласен. — И они, как барышники, ударили по рукам.
Портрет Ширяева был исправно написан Иваном Максимовичем в оплату месячного отпуска Тараса.
Подневольное положение становилось настолько нестерпимым, что Шевченко даже покушался на самоубийство. Лишь теплое, участливое отношение друзей спасло юношу, и Тарас долго хранил письмо Жуковского, удержавшее его от безумного шага.
Все эти переживания подломили здоровье. Тарас опасно заболел. Его поместили в больницу при приюте святой Марии Магдалины, возле Тучкова моста, и восемь дней он был в беспамятстве, между жизнью и смертью.
Больницу часто посещали друзья. И всякий раз узнавали от сиделки, что
— Что, не приходит в себя?
— Нет, батюшка.
— Бредит?
— Только одно повторяет: красный… красный…
— И ничего больше?
— Ничего, батюшка.
Брюллов, волнуясь, постоянно спрашивал у Сошенко, Мокрицкого:
— Ну как, Тарасу лучше?
— Начал приходить в себя, — радостно сообщил, наконец, Сошенко.
Молодой, сильный организм одолел тяжелую болезнь, против которой в те времена медицина не знала никаких радикальных средств.
Несмотря на запрещение врача беспокоить больного, беседы с Сошенко, Мокрицким волновали подчас Тараса до слез. Ему рисовалась картина возвращения к Ширяеву — и он, ослабленный болезнью, начинал плакать, как ребенок…
Общество поощрения художников в эти дни сколько возможно помогало Тарасу. В отчете расходов за 1837 год сохранилась такая закись: «Мая 30. Пансионеру Алексееву и ученику Шевченко на лекарство — 50 рублей».
Больной уже передвигался, придерживаясь за койку.
Он просил Сошенко:
— Мне хотелось бы почитать.
Иван Максимович спросил, можно ли больному принести книги.
— Не приносите, — возразил врач. — Тем более чтения серьезного.
Тогда Сошенко стал здесь же, в больничной палате, давать Тарасу уроки линейной перспективы, вооружившись циркулем, треугольником и чертежами курса перспективы профессора Воробьева.
Работа Брюллова над портретом Жуковского была закончена. Однако ряд проволочек затягивал лотерею.
Жуковский откладывал со дня на день свой отъезд за границу и торопил Юлию Федоровну Баранову, которая должна была внести часть денег за лотерейные билеты:
«Историческое обозрение благодетельных поступков Юлии Федоровны и разных других обстоятельств, курьезных происшествий и особенных всяких штучек. Сочинение Матвея.
Это г. Шевченко. Он говорит про себя: хотелось бы мне написать картину, а господин велит мести горницу. У него в одной руке кисть, а в другой помело, и он в большом затруднении.
Над ним в облаках Юлия Федоровна.
Это Брюллов пишет портрет с Жуковского. На обоих лавровые венки. Вдали Шевченко метет горницу. В облаках Юлия Федоровна. Она думает про себя: какой этот Матвей красавец. А Василий Андреич, слыша это, благодарит внутренно Юлию Федоровну и говорит про себя: я, пожалуй, готов быть и Максимом, и Демьяном, и Трифоном, только бы нам выкупить Шевченко. «Не беспокойся, Матюша, — говорит из облаков Юлия Федоровна, — мы выкупим Шевченко».