Тарантул

Валяев Сергей

— Так что с тебя, крестничек, причитается, — сказал после Соловей. Сила, друг мой, солому ломит.

— Уверен, что ломит?

— А мы проверим, — смеялся. — Если тебя, Леха, не отправят туда наверх, значит…

— Лучше я буду отправлять «марсиан».

— А вот этого не надо, — возмущался. — Все, космическая война закончилась.

— Осталась железнодорожная, — напомнил.

— М-да, — помрачнел лицом мой собеседник. — Черт знает что! Ни минуты покоя. Когда жить, товарищи?

— После смерти, — ответил я.

Раньше любил первый снег, он создавал иллюзию чистоты

нашей жизни и был предвестником будущего Нового года. С Новым годом, с новым счастьем, дорогие россияне!

Ныне снег напоминает мертвый мерзлый Город, на руинах которого подыхал Алеха Иванов, впихивающий в распоротое брюхо пульсирующие сгустки кишок, веру в будущее, любовь к предавшей родине, непереносимую боль и колкие снежинки, так похожие на кремлевские звезды.

Боль и любовь можно перетерпеть, а что делать с памятью, выжигающей душу. Время, как серная кислота, плохо лечит, и я многое помню: от бродячих, разжиревших псов войны, лакающих кровь из бесчисленных луж до цинковых гробов, покрывающихся снежным саваном.

За окном метет новым снегом, от непогоды ноют швы, и я позволяю себе никуда не торопиться. На всех фронтах временное затишье — нами засланы агенты в лагерь «слободских», и нужно время для их разрушительной деятельности.

За деньги купить можно все, так считает господин Соловьев, выступивший с инициативой тихого и спокойного захвата стратегических позиций противника.

Как известно, «слободские» занимались поставками наркотической дряни по всем областным дорогам и весям. Сеть была капитально законспирирована, не имея вертикальных связей. Ниточки рвались на курьерах.

Однажды Султанчик, казачок засланный в стан врага, проговорился, что в Ветрово прибывают «мешочники» с маковой соломкой. И «слободские» будут ждать товар у танцплощадки, что у кладбища, напомню, старых паровозов.

От скуки я проявил неуемную инициативу, и моя боевая группа перехватила двух курьеров. Они оказались случайными людишками, позарившимся на легкий хлеб. Даже угроза смерти на рельсах не могла развязать им языки эти отбросы не знали ничего, кроме одно: товар они получали близ Киевского вокзала.

— У кого? — интересовался я.

— Не знаем мы, — харкали кровью. — Там какой-то Юзик… Такой худой, одни кости…

— А кроме костей, что еще?

— Не знаем мы…

Забросив избитых до полусмерти «мешочников» в проходящую на Владивосток электричку, мы переместились на танцплощадку. Там случилась кровавая и скорая расправа с зазевавшимся неприятелем, который был забит битами на железнодорожное кладбище.

Наши спортивные достижения почему-то вызвали гнев у господина Соловьева. Почему? Во-первых, «мешочники» выполняют роль смертников и на всем пути следования до места назначения находятся под контролем. Во-вторых: неподготовленный и бессмысленный скок ни к чему хорошему не приведет. Если «слободские» решат, что наезжает новая братва, желающая порушить их коммерцию, жди ответного удара. Они — люди основательные и не любят грошовой самодеятельности.

— А почему не взять за шкирман Шмарко? — спросил я. — Уж он то знает подходы?

— Вора в законе? — удивился Соловей-Разбойник. —

Ты хочешь войны с «ворами»?

— А почему бы нет?

— Иди ты в Пензу! — выругался в сердцах мой приятель.

— Сам иди на Херсон, — огрызнулся я.

Так мы раньше цивилизованно костерили друг дружку в присутствии девочек и строгих учителей, и это не вызывало никаких отрицательных эмоций со стороны школьной общественности.

На этом полемика была прекращена: я, отправленный в город Пензу, остался при своем мнение, если воевать, то против всех и открытым фронтом, а господин Соловьев, энергично ушедший на город Херсон, считал, что необходима сложная и кропотливая деятельность потайных разведчиков в тылу врага.

— А кто у нас лазутчики? — поинтересовался я.

— Не скажу, — ответил Соловей-Разбойник.

— Ну и не надо, — обиделся я. — Султанчик, знаю.

— А ему я оторву. И не только язык.

— Не надо, — заступился. — Кто будет любить Анджелу?

— Уговорил, — добродушно хохотнул, однако посчитал нужным заметить. А бесполезные знания укорачивают жизнь, дружище. Без них спокойнее. Балдей пока, а родина-мать тебя никогда не забудет.

— Уже забыла, — буркнул я свое.

Конечно же, не послушал своего предусмотрительного товарища, отправившись в самостоятельное путешествие к столичному Киевскому вокзалу.

Такого варева из человеческих тел и страстей давненько не встречал: в осенней мглистой синеве на узенькой, необустроенной территории сбились горластые и гекающий негоцианты из братской Украины и культурный, обнищавший московские люд.

Продавали все: от пластов сала, покрытых бриллиантовой солью, до Т-80У на боевом ходу. Всюду шныряли подозрительные субъекты с ужимками макак. Скелет Юзика как-то не просматривался. Наконец один из субъектов, похожий на спившегося лягаша, спросил:

— Кого надо, командир?

— Юзика?

— Юзик укатил на юга. А чего надо?

— Травки?

— Какой? — привычно смотрел по сторонам, делая вид, что разговаривает не со мной, а столбом, заклеенным самоделковыми объявлениями.

— А какая есть?

— Все есть, — наконец взглянул на меня, как на картину импрессионистов в Эрмитаже. — А долляры?..

— Долляры тута, — уверенно похлопал по внутреннему карману.

— Отползем, — деловито кивнул в сторону бетонного забора, где скрывались пакгаузы.

Что мы и сделали, промесив грязь к дыре забора, нырнули туда; торгаш снова поинтересовался, чего желает душа клиента? Я пожал плечами — можно дешевенькой анашки, а лучше героинчика для скорейшего улета к звездным полусферам.

— Есть такой товар, — кивнул. — Сколько надо?

— А какие цены?

— Убойный, афганский. Одна граммулька — триста баксов.

— Ну, пятьдесят. Килограмм, — пошутил. — Грамм-грамм, дядя.

— Ооо, все равно круто, командир, — ухмыльнулся купец, вытягивая из кармана мобильный телефончик. — Васек, клиент! Давай сахарок. Полста. — И ко мне. — Монету покажи — пятнадцать тысяч баксов. Без них — счастья нету.

— Ну и цены у вас, суки, — улыбнулся, тыкая монокль ТТ в глаз спекулянта. — Васька сюда!