Тарантул
Шрифт:
— Не пью, — огорчил начальство.
— Плохо, — резюмировал Дыбенко и, ухнув в себя стакан, занюхал дребезжащей связкой ключей. Серьезно подумал. — Берем с испытательным сроком — месяц.
— И на том спасибо.
— У нас, голубь мой, своя специфика, — озорно подмигнул. — Времечко знаешь какое? Тяжкое, как кузнечный пресс. А кушать всем хотца-ца-ца!.. Ежели понравишься начальству, пойдешь на повышение…
— Куда выше?
— Есть-есть куда, — заговорщически подмигнул.
— Буду стараться, — пожал плечами.
— И хорошо, — сказал бывший военрук, вливая в себя очередной стакан. Чем меньше вопросов, тем выше доверие.
И я начал трудовую деятельность. Специфику мне объяснили бойцы ВОХРа Козлов и Федяшкин, два выносливо пьющих дядька, похожие своими краснознаменными пропойными рожами на братьев-близняшек.
Территория фабрики была обнесена новым бетонным забором, поверх которого извивалась колючая проволока под током. Напряжение слабенькое: убить — не убьет, но протрезвит шальную головушку. Раньше, до капитализма, куда было проще — и забор дырявый, и ВОХР вечно на бровях, а нынче директор Серов, как князь в вотчине, правит непоколебимой дланью. Что, впрочем, не мешает людям жить по социалистическим законам, то есть тяпать фабричную продукцию на сторону.
— Ковры? — удивился я.
Охранники посмеялись — на «Розе» коллектив бабский, тянут тетки полуфабрикаты — нитки там, шерсть, краску. Хитрожопые бестии, чего того не удумают, чтобы растащить свою же собственность, поскольку являются членами акционерного общества «Русь-ковер». Не понимают своей выгоды и вместо того, чтобы ждать дивидендов на свою бумажную акцию, тащат все материальное, что под руку подпадет.
— Да, — затужился я. — И что, мне с бабами колотиться?
— Зачем? — удивились Козлов и Федяшкин. — Баба на то и баба, чтобы с ней полюбовно обговориться. Молодкам ВОХРу дать, аль в роток взять дело житейское. А с бабок своя такса — сорокоградусная. И всем в полном удовлетворении, ха-ха… Так что, выпьем за любовь!..
— Я не пью, — и потянулся к грязному окну и, глядя из затхлой и прокуренной проходной на фабричные строения и складские помещения, на странную сторожевую вышку, охранявшую какую-то спецзону «А», на загружаемые ковровыми рулонами машины, на асфальтированное, оплавленное солнцем пространство, по которому ходили умаянные безнадежностью и отчаянием люди, понял, что среди них скоро буду и я.
Испытательный срок мной был пройдет с трудом — я не пил водку, тискаемую бабульками, и не пытался решить вопросы полюбовно с боевыми и веселыми молодками. Реквизировал краденное и отпускал воришек на все стороны. Почему-то такое положение вещей никого не устраивало. Коллектив ВОХРа во главе с майором в отставке Дыбенко посчитал, что я хочу выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и своим поведением дискредитирую службу охраны. Женский коллектив фабрики тоже проявлял недовольство — срывать коммерцию из-за одного принципиального импотентного болвана? И потом, удивлялся Дыбенко, ты, сукин сын, не понимаешь своего интереса, будь активнее и прямым ходом в охрану зоны «А». На мой вопрос, что это за потайная зона такая, о которой мало, что известно, майор скроил многозначительную рожу и ответил: это есть государственная, ик, тайна. Тогда я спросил у своих подельников.
— А хрен его знает, — ответил Федяшкин. — Туда сам хозяин набирает охрану.
— А я солдатиков видел, — вспомнил Козлов. — А по ночам вроде как танки заводятся.
— То не про нашу честь, — сказал
— Интересно, — покачал я головой. — Может, какая коммерция? СС-20 выпускают или танки.
— Кому сейчас нужны эти короба, Чеченец, — оскалился Козлов. — Небось, ковры налево плывут.
— Ладно вам чесать языки, — перебил товарища Федяшкин. — Не наше это дело.
— А вот Лехе все одно надо стараться, — заметил Козлов. — Молодой еще… Мы-то ладно, мы — к пёз… ам, а ему к звездам!
— Хорошо, — согласился я, — пристрелю какую-нибудь старушку.
Надо. Надо было вбиваться в общий молекулярный ряд. И чувствовал, что совсем скоро это случится. Если уж разлагаться в кислоте повседневности, то вместе со всеми.
… Я стоял в очереди в гастрономический отдел как все. Терпеливо и спокойно. Слушал, как частит раздрызганный кассовый аппарат: бой-баба с иезуитской невозмутимостью рассчитывала наши судьбы.
— Алеша, — услышал знакомый голос и оглянулся.
Полина, девочка из прошлой жизни, которая когда-то мне нравилась. Повзрослела, смотрела внимательно и недоверчиво, словно боясь, что я припомню свой первый день после возвращения.
— Я стою за пельменями, — признался. — Тебе нужны пельмени?
— Нет, — ответила она. — Я их не люблю, они такие липкие, как пластилин.
— Надо жрать, как и жить, с закрытыми глазами, — пошутил. — Я так и делаю.
— Да? — посмотрела, и в её взгляде заметил жалость. Ко мне, стоящему в общей очереди?
— Что-то не так?
— Я тебя не узнала, — ответила.
— Меня трудно узнать, — был вынужден согласиться. — А где твое колечко?
— Я его потеряла. Куда-то укатилось.
— Укатилось, — повторил я.
Как наши судьбы, промолчал, закатываются под шкаф, где всегда пыльно и темно.
Мы вышли из магазина, где я все-таки купил пачку пельменей, поговорили на автобусной остановке о ковровой фабрике, куда направили работать Полину, и разошлись. Девочка тиснулась в старенький, потрепанный, переполненный автобус, а я отправился домой давиться клейкими пельменями. С закрытыми глазами.
В первый осенний день, подернутый прохладной дымкой будущих холодов, я вернулся на войну.
После дежурства привычно и скучно брел вдоль бетонного забора, когда услышал визг тормозов. Малолитражка и джип, похожий на катафалк, заблокировали крытый брезентом грузовичок, выкатившийся из ворот фабрики. Из автомобильчиков быстро десантировались молоденькие хлопчики в пятнистой форме. Некоторые мне были знакомы — это была команда «марсиан». Ходили слухи, что они держат под своим контролем «Розу Люкс», однако молва молвой, а тут я мог убедиться собственными глазами об их чересчур активной социальной позиции.
Они вырвали из кабины грузовичка мужичка-шофера и принялись обрабатывать его по всем законам уличной разборки.
Я мог пройти мимо — что мне чужие проблемы, когда меня ждали пельмени из штампованной коробки? И прошел бы мимо, но увидел — кровь. И вспомнил, что ею затоплены подвалы наших домов, и мы скоро будет хлюпать в ней как по воде.
Или, может, я не хотел становиться в общую очередь за нормированным липким пайком?
Хотя вернее всего, на чистенького и аккуратного мальчика Алешу, засыпающего под голос отца:… а вода все прибывала и прибывала. И дождь не кончался, казалось, уже неделю льет, как из ведра…, наплыла тень. И тень эта имела имя — Чеченец.