Тарантул

Валяев Сергей

– Чеченец, а нельзя было потише?
– спросил господин Соловьев вечером.
– Там, - указал на дождливое небо, - огорчены.

– Это все к звездам, - развел руками.

– А звезд нет, - сказал Соловей-Разбойник, и был прав.
– А есть душка Ермаков. Копает под тебя, Леха. Жди завтра гостей. С улыбкой. Хотя можешь отсидеться на базе.

– Люблю принимать гостей, - признался я.

– Но все одно запомни: власть у нас богобоязненная, мечтает жить, как на болоте.

– Иногда и болото может превратиться в океан, говорят китаезики.

– Мы - не

они, - напомнил.
– Здесь привыкли тихо сидеть на своих кочках. И на своей пятой точке.

– Ничего, - сказал я.
– Полезно время от времени кидать камень в болото.

– Я тебя предупредил, Чеченец.

– А я тебя понял, Соловей.

Потом, когда остался один, вздернул голову - низкие, обложные небеса походили на океанскую стихию перед началом шторма. Или цунами.

Утром мне оказали честь, разбудив ударами прикладов о дверь, сработанную из бронетанковой стали. Незваных гостей я ждал и поэтому спокойно отнесся к их нервной попытке вломиться без приглашения. Хотя, признаться, грохот и сочный мат раздражали. И не только меня, но и всех жителей окрестных домов, собравшихся поглазеть на даровое цирковое представление: как бандита будут брать. Через час, когда РУОП вслух размышлял, что лучше: взрывать стену подъезда или вламываться в крепость через окна, я, взяв для маскировки бидончик, открыл дверь и удивился:

– О, ребята? Вы ко мне? А я думаю, кто это скребется? А я за молоком...

Надо ли говорить, что мое путешествие с бидончиком было отсрочено на неопределенное время. Люди в масках грубо внесли меня в мою же квартиру и принялись обрабатывать бока прикладами и грубыми ботинками спецназа. Странно, боли не чувствовал, была такое впечатление, что состою из гуттаперчевой массы. Впрочем, нас учили держать удары и защищать самые важные жизнедеятельные органы.

Бойцов было пять и отрабатывали они свой хлеб добросовестно. В конце концов я начал отхаркивать на их башмаки кровавую слизь, что несколько умерило их прыть.

Возникает вопрос, а где ж мои хваленные навыки десантника? Можно, конечно, было их проявить, да получить пулю раньше срока не входило в мои жизненные планы. Господин Соловьев предупредил: столичные следователи прибыли со своим бойцами спецназначения, которые имеют право применять оружие при малейшем сопротивлении. Такие вот решительные, но гуманные методы борьбы с правонарушителями. Человеколюбивые методы, потому, что не расстреливают у стенки, хотя очень хочется.

Потом меня, обработанного до состояния мешка с комбикормом, кинули в кресло. Оказалось, для душевной беседы со следователем Ермаковым. И тот появился с искривленной ухмылочкой, мол, как ты, враг общества, ещё живой?

Вспомнив, что мы обитаем в правовом государстве, я, хрипя лопающимися на губах розовыми шариками, поинтересовался постановлением, дающим право на вторжение в частную собственность. Столичная штучка сделала знак и команда казенных "боингов" стартовала из разгромленного ими же жилищного пространства.

– А я пришел в гости, - проговорил Ермаков.
– По личному вопросу.

– С общественным резонансом, - хрипел я.

– А без этого нынче нельзя, - прошелся по комнате.
–

Что-то много трупов за последнее время. А это раздражает.

– Кто-то из нас тоже будет трупом, - сказал.
– И, думаю, не я.

– Кажется, мне угрожают, - сел напротив.
– А не поиграть ли нам в русскую рулетку, Чеченец? Так, кажется, кличут тебя, Иванов.

– Я не играю в азартные игры.

– Ой, играешь, Чеченец. Еще как играешь!
– погрозил пальцем, радуясь своему открытию.
– Знаю, не без тебя, родной мой, все эти печальные истории... По мне - и хорошо, что вы друг друга изводите, плохо, что обывателю кровь пускаете. Вот Судакова обидели, зачем?

– А кто это?

– Не знаешь?

– Нет.

– И Полина, его племянница, тебе незнакома?

– Знакома. И что?

– Спасибо, - обрадовался.
– Первый честный ответ.
– Смотрел на меня с радостным ожиданием того, что я наконец бухнусь на пол от раскаяния. Не дождавшись, хекнул.
– Знакома, значит?

– Да.

– Тогда вопрос следующий: была ли между вами физическая близость?

– Как?
– зарыдал от смеха. Смеялся так, что казалось, поврежденные ребра проткнут легкие, точно елочные иголки надувные шарики.

– Хорошо смеется тот, кто потом не льет слезы, - крякнул Ермаков.
– А знаешь, что дядя расспрашивал племянницу о тебе? И очень был настойчив. Даже ударил её.

– Собаке собачья смерть.

– И эту смерть пристроил ты, Чеченец.

– Я этого не говорил.

– Был у него интерес к тебе, Чеченец, был.

– Это его проблемы.

– Были его, теперь - наши.

– Ищите.

– И найдем, дай время.

– Не дам, - сказал я.

– А говорил, не играешь в азартные игры, - оскалился.
– Думаешь, здесь война? Нет, Чеченец, здесь намного ху... вее, предупреждаю по доброте. И выбор один: или жить по нашим законам, или, сам знаешь...

– Я буду жить по своим законам.

– По нашим-по нашим, милый ты мой.

– По своим, дядя милиционер. По своим.

Не знаю, чем бы закончилось наше словесная сшибка, да ввалился боец и сообщил, что по мобильной радиостанции передали: гражданка Судаков обнаружила свою племянницу в петле, кажись, повесилась, деваха.

– Дура, - подхватился следователь Ермаков.
– До чего ж неженские штучки эти барышни, блядь!
– И вышел вон, расплющивая ботинками битое зеркальное стекло, в которых отражались наши изломанные судьбы.

Она погибла, девочка в свои семнадцать с половиной лет. Мы плохо относимся к мертвым, ещё хуже - к живым. Я слишком был занят собой, чтобы оказать внимание ей. Мы в ответе за тех, кого приручили, сказал поэт, и был прав. Я не хотел брать ответственность за молодую и наивную душу. А она не выдержала слякотной мерзости на улице.

По причине моей, скажем так, не фотогеничности, тетку Полины навестил господин Соловьев. Как я и предполагал, картина событий была банальна: после известного взрыва в ресторане в дом Судаковых ворвалась военизированная группа и, перепугав до смерти тетушку и племянницу, принялись их пытать. С пристрастием.