Танковые рейды
Шрифт:
Мне повезло, у меня были хорошие учителя на первых порах моей командирской работы. Нашей ротой командовал опытный и умный командир Н. Г. Селихов. Это был человек крутого нрава, строгий, но справедливый. Счастливое это сочетание качеств селиховского характера я немедленно испытал на себе.
Память человеческая обладает, как известно, таким счастливым свойством — о людях дорогих и близких сохраняет лучшее. Вот и всплывает сейчас то, что вспоминалось и в ту далекую ночь, — первые мои занятия с красноармейцами, на которые пришел ротный. От волнения я растерялся, что-то перепутал. Но Селихов сделал
Селихов, впрочем, не оставил меня в моем приятном заблуждении. Уходя, он сказал:
— Неплохо, вполне даже хорошо.
Я расцвел было, Селихов же, помедлив немного, вдруг добавил:
— Для начала, говорю, неплохо. Допустили грешок. Заметил я и ошибку, и ваше смущение. То, что смутились, — это тоже хорошо. Значит, почувствовали. А раз почувствовали, выходит — переживаете. А если командир не переживает, какой он командир! В нашем деле нельзя без переживаний. Другое дело — чтоб это… про себя. Ты переживай, пусть у тебя на душе кошки скребут и собаки кусаются. А другие чтоб ни-ни, сам переживай. Переживай и исправляй. И дело пойдет.
На всю жизнь я запомнил советы своего ротного командира. Об одном только сожалею — недолго довелось нам служить вместе. Военная судьба разбросала нас в разные стороны.
Но вот сорок лет спустя нашла меня в Министерстве обороны вдова героя Великой Отечественной войны полковника Н. Г. Селихова. Сколько воды утекло, а не забыла меня Людвига Иосифовна. Когда-то дружили семьями. Ротный командир обладал сдержанным и, пожалуй, суровым характером, но это ничуть не мешало ему в неслужебное время, как нынче говорят, крепить «личные контакты» с сослуживцами. Молодым командирам это было и приятно, и полезно. Атмосфера дружеская не только не исключала, не мешала, но, напротив, стимулировала и дисциплину, и любовь к общему делу, и самоотдачу.
Но когда я мысленно произношу свое «спасибо за науку», всегда адресую ее не одному Селихову, а еще П. Я. Яремчуку — помощнику командира роты по политической части. В памяти как-то слились для меня эти два человека — слитны и едины были они и в действительности.
— Послушай, Бабаджанян, — как-то обратился ко мне Яремчук, — что-то ты больно часто твердишь бойцам: смелого, дескать, пуля боится…
— Так это же Суворов! — вскипятился я.
— Суворов, не спорю, — миролюбиво продолжал Яремчук, — только я за то, чтоб ты добавлял все время к слову «смелого» еще и «умелого». Разумеешь? Кстати, это тоже Суворов…
Жизнь вскоре подтвердила мне правоту Яремчука.
На южных границах нашей страны в ту пору было все еще неспокойно: в Средней Азии действовали отдельные отряды басмачей, а в Закавказье — контрреволюционные банды кулаков, князей, беков, ханов…
1930-й. Сводная рота полка, в котором я начал свою командирскую службу, послана в район Кедабека для ликвидации кулацкой банды Меджида Якублы. Эта банда терроризировала крестьян, вступивших в колхозы, совершала злодейские убийства работников советских учреждений, партийных активистов.
Рота укомплектована старослужащими и младшими командирами — задание чрезвычайной
Зимой, когда выпадает снег, продвигаться по этим ущельям почти невозможно. Толщина снежного покрова несколько метров, и вдобавок грозят снежные обвалы. Гряды скал с обеих сторон ущелий высотой метров двести, каменные утесы поднимаются от самого дна ущелья до вершин хребта. Вход в ущелье между скалами узкий, всего метров тридцать-сорок. Бандиты где-то вверху, невидимы для нас, а вот мы у них как на ладони.
За целый день подвинулись всего на несколько шагов. Но людей потеряли много. А еще через день погиб новый командир роты А. Арбузов — человек поразительной, безрассудной храбрости. Бандиты ведут по нашим боевым порядкам сильный ружейно-пулеметный огонь. А Арбузов ходит от взвода к взводу во весь рост, даже не пригибаясь, словно бросает вызов смерти. Пули свистят вокруг него, а ему хоть бы хны. Даже зависть берет: откуда у человека столько отваги? Бойцы глядят на него, восторженно ахают: «Похоже, заколдован Арбузов!»
Амазасп Бабаджанян проверяет результаты стрельбы пулеметчиков
Как могу, пытаюсь подражать Арбузову, но получается это у меня неважнецки.
Чтоб хоть чуточку походить на бесстрашного своего начальника, мобилизовал всю волю — стал тоже вышагивать во весь рост. Иду этак к пулеметному взводу, вдруг слышу строгий окрик: — Ложись!
Смотрю, это комполка Н. П. Недвигин.
— Что еще за лихачество такое — подставлять голову под пули противника! Умный командир действует так, чтобы сразить противника, а самому остаться целым и невредимым. Ты умей организовать бой, а не ходи, как петух, под обстрелом, не выставляйся на всеобщее обозрение.
Вскоре на нашем участке появились вражеские снайперы. Чуть зазевается боец — и нет его. Мы с помкомвзвода Н. Белоусом укрылись за небольшой скалой. Пули жжик-жжик — от скалы отскакивают. Страшно нос высунуть.
Вдруг слышим над собой громовой бас Арбузова:
— Сдрейфили? Противника испугались? А еще красные командиры! Буза вы — не командиры.
Выхватил у меня из рук бинокль, высунулся и стал высматривать, откуда палят вражеские снайперы. Пули вокруг него свищут.
Шепчу Белоусу:
— Скорее за Яремчуком, пусть уймет его, а то ведь убьют командира!
Вскоре подполз Яремчук. Окликает Арбузова:
— Командир!
Арбузов не слышит его или делает вид, что не слышит.
— Командир! — громче повторяет Яремчук.
— Комиссар, ты бы лучше пример молодым подавал, а то сам норовишь поглубже закопаться…
— Товарищ Арбузов! — гневно перебивает его Яремчук.
— Отстань! — отвечает Арбузов и высовывается еще выше.
Тут до моего слуха доносится резкий одиночный щелчок, Арбузов беззвучно падает. Яремчук стремглав подлетает к нему, подхватывает, но Арбузов бессильно повисает у него на руках.