Танго втроем

Нуровская Мария

В конце концов мне пришлось задать себе этот вопрос: почему я вдруг решила пойти против Зигмунда? Ведь он был моим мужем, наша помолвка состоялась на веранде дома Прозоровых, и пока мы там оставались – я чувствовала себя счастливой и влюбленной. Но когда мы сошли с этой веранды, я стала иначе смотреть на него, да и на себя тоже… Если бы я могла восхищаться им как актером, возможно, моя любовь все время подпитывалась бы этим восхищением, но где-то в мозгу то и дело всплывало приклеившееся к нему определение:

«гламурный актер». Зигмунд был страшно популярен, в течение этих лет он получал самые высшие оценки зрителей. Ему то и дело вручали разные награды – «Золотой

экран», «Золотую утку»… Это-то меня и раздражало. Тем более что в этот же год я тоже получила премию «Золотая утка» как самая популярная актриса – скорее всего, благодаря фильму, в котором недавно снялась. Фильм очень понравился зрителям. В сущности, премии и всяческие награды меня мало интересовали. Но я ее получила, и это произошло как будто в отместку ему. «Полюбуйся, у меня тоже теперь есть премия, но при этом все отмечают еще и мой талант…» – примерно так я думала. На самом деле меня обуревали смешанные чувства. И в первую очередь мне очень хотелось, чтобы Зигмунда оценивали иначе. Один ехидный репортер написал, что после показа по телевизору Гамлета с Зигмундом в главной роли дети во дворе уже не играли в Робин Гуда и Зорро, а изображали Гамлета в развевающемся плаще и со шпагой… В ехидном пассаже журналиста была доля правды. Все роли у Зигмунда получались слишком гладкими, что ли. Такими же гладкими, каким было его лицо: чересчур моложавое, без единой морщинки… А я, наверное, предпочла бы, чтоб на нем были складки и борозды…

Спустя несколько дней я спросила у Бжеского, не звонила ли ему Эльжбета Гурняк.

– Пока нет. Ты уверена в ее согласии?

– Да, – солгала я, не моргнув глазом, – ей просто нужно время, чтобы получше ознакомиться с ролью.

– Ну да, ну да. Конечно, пусть знакомится, только не слишком затягивает с этим.

– Пан Анджей…. Я прошу вас пока ничего не говорить моему мужу об актерском составе…

– Ну, разумеется, он ведь и ее муж. – Он быстро взглянул на меня и добавил: – Бывший, разумеется.

Прошло еще несколько дней, и я не на шутку забеспокоилась из-за отсутствия известий от Эльжбеты. Опять ехать к ней? Это выглядело бы уже полным нахальством – вмешательством в личную жизнь. Но разве я уже не вмешалась в ее жизнь? В первый раз невольно. Во второй – вполне осознанно. И вообще, с какой стати я к ней лезу? И на самом ли деле делаю это только ради нее? А может, просто хочу вернуть ей мужа? Да, но разве можно вернуть кому-то мужа!.. Все так запуталось. С растущей тревогой я жила в ожидании того, что последует дальше. Я стала режиссером представления, которое разыгрывалось не только на сцене, и сама в нем участвовала, да еще в одной из главных ролей. А если я этим только наврежу, причем не только ей, но и нам с Зигмундом тоже? Игры с любовью очень опасны, а здесь их замешано целых три сразу. Любовь Эльжбеты к Зигмунду, любовь Зигмунда ко мне и моя любовь к нему. Ведь нельзя сказать, что моя любовь к нему закончилась. Я чувствовала ее во всех проявлениях и оттенках: нежность, сексуальное влечение, радость оттого, что он возвращается домой… Эту радость в последнее время сильно омрачало чувство вины. Ведь я сознательно обманывала его. Если бы можно было с кем-нибудь посоветоваться… наверняка кто-нибудь, более мудрый, чем я, нашел бы средство, как распутать этот клубок. Например, Мольер. Если бы он закрутил такую интригу, ему пришлось бы самому все и распутывать, а у него в пьесах всегда все хорошо кончается. Я хотела благополучного конца, была согласна на любые варианты, лишь бы ни один из персонажей этой драмы не страдал либо страдал как можно меньше…

* * *

Странный звук…. Откуда-то я знаю его, только не могу никак вспомнить… Я явно слышала его раньше… Ага, вспомнила, так скрипит поворотный механизм

сцены в нашем театре, когда его приводят в действие… Да, но я ведь сейчас не в театре…

* * *

Все-таки я ей позвонила, якобы по поручению режиссера. Раздался ее голос в трубке:

– Не знаю, не знаю, не уверена. Это такой риск…

– Можно, я к вам подъеду?

Когда она встречала меня в дверях, я заметила, что ее лицо застыло от напряжения.

Мы стоим в той самой прихожей, где во время моего первого посещения я получила вазой по голове. Но теперь мы не совсем чужие друг другу. Она – Мадлена, моя мать. А я – ее дочь, Арманда Бежар.

– Ведь это такая богатая в психологическом плане роль, – говорю я. – Почему вы сомневаетесь?

– Потому что никак не возьму в толк, зачем тебе это нужно…

Мы глядим друг другу прямо в глаза.

– Я пришла к тебе, потому что должна была прийти. А ты должна принять мое предложение сыграть эту роль. Роль Мадлены. А я буду Армандой.

– Да, но кто будет играть Мольера?

– Он, – отвечаю. – Роль Мольера сыграет он…

В ее глазах появилась паника.

– Мы втроем? На сцене?

– Вдвоем, у меня роль скорее эпизодическая.

Она отрицательно качает головой, одновременно пятясь в глубь квартиры:

– Я не могу…

– Ты должна решиться. Если до завтрашнего утра не согласишься, Бжеский возьмет на эту роль другую актрису.

Поворачиваюсь и ухожу. Очень недовольная собой. Не надо было ей говорить, что роль Мольера сыграет Зигмунд. Пусть сперва согласилась бы. Свыкшись с ролью Мадлены, она не смогла бы уже отказаться. Ошибка, фатальная ошибка с моей стороны, которая, быть может, провалит все дело. По крайней мере, я попыталась хоть как-то наладить ее жизнь в отсутствие мужа, но если она эту помощь не примет, с меня взятки гладки. Ну да, легко сказать – «ничего не поделаешь». Понятно же, что если сейчас она не выйдет за порог своего опустевшего дома, то не выйдет уже никогда… А с другой стороны, где ее дети? Почему бы им не поддержать мать в трудный для нее час? Сын вроде бы учится за границей, но ведь есть еще дочь. Ее присутствия в жизни Эльжбеты я что-то не заметила…

Когда спустя два дня Зигмунд вернулся домой, по выражению его лица я поняла, что ему уже все известно. Зная его порывистый характер, я ждала, что разразится скандал, но любимый вел себя подозрительно спокойно. Мы поужинали, потом принялись за мытье посуды по заведенному ритуалу: я мыла, он вытирал. За этим занятием разговор шел лучше всего.

– Слушай, – заговорил он, – черт знает, что творится, этот Бжеский совсем спятил… Решил, что в спектакле Мадлену будет играть… моя бывшая жена…

– Это очень интересная роль, – с притворным равнодушием констатировала я. – Не удивляюсь, что она приняла предложение играть эту роль.

– Да, но как вы все это себе представляете? Будет скандал, сенсация… мы втроем на сцене…

– Важен только результат, – сказала я, – если режиссер считает, что это хороший выбор, надо ему довериться.

– И ты туда же! – крикнул он. – Да что с вами происходит? Ну нет, увольте, я не собираюсь делать из себя шута горохового. Мы с тобой должны отказаться.

И в этот момент тарелка выскользнула у меня из рук. Зигмунд нагнулся и принялся собирать осколки.

– Я отказываться не собираюсь! – крикнула я.

Он поднял голову и пристально посмотрел на меня:

– Так ты на чьей стороне?

– На стороне женщин, – уже спокойно ответила я. – Если моя коллега по цеху получила отличную роль, я не собираюсь вставлять ей палки в колеса.

Зигмунд все больше кипятился:

– Какая коллега! Ты ведь ее даже не знаешь!

– Зато ты знаешь, – холодно отчеканила я.