Танец страсти

Поплавская Полина

Сегодня она даже не могла радоваться золотистым, как будто немного подвяленным лучам осеннего солнца. Сквозь длинные ресницы, прикрывавшие ее прищуренные серые глаза, девушке казалось, что уже наступали сумерки. Зеленоватые волны приобрели цвет стали, и все краски вдруг померкли, как при неправильной настройке цветопередачи в телевизоре. Ей хотелось совсем закрыть глаза — как будто перестав видеть, сразу перестанешь и думать! Повинуясь этому желанию, она села на первую же скамейку, что подвернулась ей на зеленом, в розовых пятнах гравия берегу.

Но

и в самом деле, стоило Малин смежить веки, как она забыла о Бьорне. Некоторое время ей почему-то представлялся рекламный щит компании “Банг и Олуфссен” — ночной морской пейзаж, где черный цвет, приближаясь, переходил в серый… А может быть, это все еще был черный, но он становился чуть светлее, ровно настолько, чтобы можно было догадаться, что где-то здесь вода переходит в сушу, а там, вдали — в затянутое облаками небо. Странно, что она сейчас это вспомнила — ведь, кажется, щит попался ей на глаза всего один раз. Эта сумрачная картина, думала Малин, служит занавесом, прелюдией к чему-то, что вот-вот должно начаться…

Так и случилось: морской пейзаж вдруг исчез, и закрытым глазам девушки представилась затемненная театральная сцена, в центре которой неподвижно висел человек, привязанный к серой декорации, являющей собой странное дерево. Малин никогда и не думала, что у черного и серого может быть столько оттенков: корни и ветви дерева, костюмы танцоров, даже сам свет софитов были какими-то сумеречными… В спектакле, который она, сама того не ожидая, вдруг стала придумывать, было несколько сцен, и в них птицы, змеи, олени, драконы появлялись из темноты, чтобы, исполнив свой танец, снова погрузиться в нее.

Малин давно привыкла к своим видениям — благодаря одному из них она и пришла однажды в танцевальную студию. Ей было тринадцать, когда какой-то причудливый восточный танец стал представляться ей так отчетливо, словно наяву. Лет до шести все дети считают свои фантазии реальными, но потом большинство учится не придавать им особого значения. А вскоре и воображение устает работать вхолостую, и картинки теряют прежнюю яркость… Малин росла скептически настроенной особой, пока не обнаружила в себе эту способность — погружаться в выдуманный мир танцев. Наверное, она просто не освоила искусство быть взрослой — маленькая девочка в ней сопротивлялась, продолжая требовать ежевечерней сказки.

Она грезила этим восточным танцем несколько дней подряд. Тогда ей казалось, что это было самое прекрасное зрелище, которое только могло существовать на свете: танцовщица словно плыла по воздуху, но при этом почти не двигалась с места. Ощущение полета возникало от ее рук, плеч, бедер… Малин не удавалось никому пересказать, а тем более показать свою фантазию — выходил бессмысленный набор дерганых движений. И тогда она решила во что бы то ни стало научиться передавать своим телом то, что так хорошо себе представляла.

Картинки возникали в воображении Малин то под впечатлением книжки, которую она читала, то — просто потому, что услышала музыку,

которая ей понравилась. Со временем эти фантазии стали для нее чем-то вроде личного дневника — размышления и наблюдения она словно бы записывала в танце и потом целые куски жизни восстанавливала по этим воображаемым сценкам.

Так было и с “Айседорой Дункан” — своим первым моноспектаклем Малин не столько подражала легендарной танцовщице, сколько пыталась осмыслить что-то свое, личное, в наивной технике модерна.

“Не успев и глазом моргнуть, она оказалась на сцене”. Это, к сожалению, не о ней. Сначала в спортивном зале дома, где жила Малин, они, вызывая недоумение у соседей, пришедших сюда на ежедневную пробежку на тренажере или для того, чтобы попотеть под игрушечной штангой, спорили с Кристин и Ингрид о том, что “Айседора Дункан” — хороший номер, который не стыдно показать на просмотре.

Малин так не считала. За вечер она сильно охрипла, убеждая подруг в том, что у нее ничего не получится. К восторгу публики, собравшейся в спортивном зале, аргументы Малин подтверждались ее танцевальными па.

Ночью, когда обе ее мучительницы уснули, Малин, не сомкнувшая глаз, чувствовала себя так, словно ее разбил паралич — руки и ноги не слушались совсем. В изнеможении она полулежала в кресле у окна, а подруги сладко сопели на ее диване. Она бездумно созерцала крыши за окном, блестевшие под звездами инеем, и не могла даже злиться. Ей было страшно. Страшно, что завтра подруги наконец узнают, как мало стоят все ее танцевальные порывы. “Я сломаюсь, иначе и быть не может. А они окончательно разочаруются во мне”. С этой мыслью Малин уснула прямо в кресле.

Наутро все ее тело болело, а голос стал от страха совсем тихим. В таком состоянии она не смогла бы прилично выступить и на детском утреннике, не говоря уже о сцене, залитой светом софитов, когда глаза ослеплены яркими прожекторами, а в первом ряду зала — но ты не видишь, где — сидит суровая комиссия. Стоило только это представить, как сразу же начинало сводить судорогой руки или ноги…

Кристин, конечно, предвидела, что подобное может произойти. Она притащила Малин в театр часа на три раньше назначенного времени и сурово гоняла ее в репетиционном зале до тех пор, пока та не почувствовала собственное тело куском пластилина — таким подвижным и послушным оно стало.

На просмотр в маленький театр, к удивлению Малин, собралось множество артистов. Среди них были и совсем юные, и те, у кого уже наверняка был немалый опыт, так как назвать их молодыми было трудно.

Последние двадцать минут перед показом “Айседоры Дункан” она ждала своей очереди за кулисами. Слева от прохода на сцену, с той стороны, куда уходили уже выступившие, пока стояло лишь несколько человек. А поток претендентов, направлявшихся к правой стороне кулис, все не уменьшался. И это был только первый тур. Девушка мысленно распрощалась со своими мечтами — такой конкуренции ей ни за что не выдержать…