Танец страсти
Шрифт:
Фру Йенсен позвонила в тот момент, когда Малин, разглядывая карту города, выбирала маршрут для велосипедной прогулки — не хотелось упускать последнее тепло. Выслушав приглашение бывшей преподавательницы погулять с нею, девушка решила отправиться на юго-восточную окраину города на велосипеде: ехать было неблизко, но в такой замечательный денек это даже приятно.
Если бы не нужно было следить за дорогой, Малин с удовольствием зажмурилась бы, наслаждаясь сочетанием солнечного тепла и студеного, уже вполне осеннего ветра. Но вдруг солнце ушло и небо потемнело — Малин увидела, что серая ватная туча, подкравшись незаметно, со спины, преобразила улицу:
Они шли по тихой улице, уже припорошенной снегом. А ведь утром еще ничто не предвещало такого поворота событий! Снежинки кружились в воздухе, щекоча, садились на лицо, отважно бросались под ноги. Но земля еще не готова принять их — попадая на согретый солнцем асфальт, снежинки таяли, превращаясь в слезы по ушедшему лету, солнцу, теплу. И все же как приятно ощущать их на своих ладонях! В этом было что-то от чуда — за один день побывать и в лете, и в зиме. Малин чувствовала себя счастливой — она могла видеть само движение жизни, и ей казалось, что она понимает разговор деревьев и ветра, снежинок и крыш, увядающей травы и прощающегося с ней солнца.
Других прохожих на улице почти не было, и две неторопливо бредущие женщины, пожилая и юная, словно плыли вне времени и пространства и выглядели такой же частью застывшей в безветрии картины, как молчаливые дома и деревья.
Фру Йенсен рассказывала девушке, что один из бывших учеников, Фридрих Петтерсен, недавно прислал ей письмо. Он служил капитаном в торговой компании и обошел всю Европу. Письмо пришло из Египта. Фридрих писал, что выбрал удобный момент и смог, наконец-то, осмотреть египетские пирамиды.
— Ты помнишь, каким он был? — спрашивала фру Йенсен. — Нет? Ах, ну да, он же старше тебя. Посмотри, каким он стал красавцем!
Она вынула из сумочки фотографию, с которой улыбался коричневый от загара мужчина в белых шортах и белой рубашке с короткими рукавами. “Так-так, кажется, фру Йенсен не прочь устроить мою судьбу”, — подумала Малин, глядя на фото и слушая, как учительница нахваливает своего бывшего ученика:
— Он любил две вещи: море и историю. Море, конечно, перетянуло. Но и любовь к истории дает себя знать… Он часто сообщает мне в письмах исторические подробности о тех местах, где ему удалось побывать.
И фру Йенсен, еще раз с удовольствием взглянув на фотографию, убрала ее назад в сумочку.
— Кстати, что ты думаешь о Египте и о египетской мифологии?
— Честно говоря, ничего не думаю, — призналась Малин.
— А напрасно! Эти мифы могут послужить прекрасной основой для твоей очередной постановки. Взять хотя бы миф о бегстве богини Тефнут в Нубийскую пустыню. Я так и вижу тебя, моя дорогая, в роли своенравной богини-львицы.
— Почему львицы?
— Тефнут часто изображали львицей. Чуть что — она уходила в пустыню, подальше от людей, и из-за этого в Та-Кемет случались продолжительные засухи.
— Та-Кемет… — повторила Малин. — Как красиво звучит!
— Еще бы! Но, вообще-то, никто не знает, как на самом деле звучали в Египте названия и имена — они засекречивали имена от сглаза, особенно имена фараонов, так что те иногда и сами не помнили, как их зовут. А теперь уже — никто не узнает… Ну так вот, Тефнут считала, что ее недостаточно ценят — и чуть не погубила все живое, покинув Та-Кемет. Вот так и бывает: все твое внимание занято чем-то одним, а другое,
Они свернули в переулок, ведущий к набережной, и от воды дохнуло холодом. Малин поежилась и спрятала руки в карманы пальто.
— Трудно поверить, что сейчас где-то жара.
— Знойная пустыня, крокодилы, пальмы… — с улыбкой подхватила фру Йенсен. — Кстати, внук моей соседки, Илмы, смастерил к уроку истории удивительную поделку: макет пирамиды Хеопса из спичечных коробков высотой около полуметра, а рядом с пирамидой — пальма. Так что бы ты думала, для большего сходства сорванец обклеил ствол дерева мамиными накладными ногтями! Получилось очень похоже. — Малин улыбнулась. — Ну ладно, я тебе про Египет, а ты совсем замерзла. Пойдем ко мне, я тебя чаем отогрею!
Малин пила уже вторую чашку, а фру Йенсен принялась разбирать свое рукоделие, усевшись в любимом кресле у камина.
— Никак не могу подобрать рисунок для вышивки. Хочу вышить цветы, чтобы они были такими красивыми, как бывает только в сказке. Как ты думаешь, какие?
— Сказочные цветы? Это, наверное, такие, которые чаще всего упоминаются в сказках.
— То есть розы? Нет, не годится! Ведь какой рисунок ни возьми, всюду одни розы.
— Тогда, может быть, фиалки?
— Фиалки? Пожалуй. Спасибо, душа моя, я знала, что ты мне поможешь! — Фру Йенсен тут же стала набрасывать эскиз будущей вышивки. — Про фиалки, между прочим, тоже есть сказка, римская… Когда Юпитер разгневался на любопытных смертных, которые подглядывали за купанием Венеры, то превратил их в фиалки.
Малин в задумчивости вертела в руках чайную ложку. Щебетание фру Йенсен отвлекало ее от мыслей о Йене и о сегодняшнем странном сне… А ведь идти в музей ей предстояло только завтра. Она боится этого визита, потому ей и снятся такие сны. Но девушка не могла отделаться от ощущения, что во сне была какая-то подсказка.
— Фру Йенсен, — спросила она, — а почему большинство скандинавских мифов связано с деревьями? Вот, например, Иггдрасиль — это ведь ясень?
— Совершенно верно. И первый мужчина, как ты, вероятно, помнишь, тоже был из ясеня. А вот мы с тобой, если следовать той же легенде, наследуем привычки липы… — Она помолчала, нахмурив лоб. — Не понимаю, почему ясень… Мне всегда казалось, что самое мужественное дерево — дуб. Могучие, узловатые руки, то есть ветви, резные благородные листья! Знаешь, ведь если им не мешать, то дубы живут по тысяче лет. Вот и у древних римлян дуб — дерево Юпитера. А греки выбрали его главным оракулом… В наших мифах все по-другому.
— Дубы прочные и долго живут, — задумчиво произнесла Малин, — а викинги были честными и понимали, что мужчины вовсе не такие крепкие, какими хотят казаться. И боль не умеют переносить, и умирают, как правило, раньше, чем женщины, — отшутилась Малин, а секунду спустя уже проклинала себя за бестактность — старая учительница сразу сникла и загрустила.
— Может, ты и права…
— А вяз? — чтобы отвлечь ее от воспоминаний, Малин решила продолжить игру в любознательную ученицу.
— Вяз? — удивилась фру Йенсен. — А что в нем благородного и сказочного? Хотя, конечно, когда я читаю о “дремучих лесах”, мне представляются и вязы… Вяз прочный, я читала, что досками из него обшивали корпуса судов. Подай мне, пожалуйста, ножницы! Нет-нет, вон те, маленькие. Спасибо. — Фру Йенсен вроде бы опять повеселела. — Ты часто смотришь телевизор? — спросила она вдруг.