Танец с огнем
Шрифт:
Камиша с интересом осматривала фотографии настенных усачей (должно быть, родственников хозяев), потом остановилась у столика, отщипнула виноградину…
Опять эти парящие в воздухе глаза, а ниже – что-то складчатое, ниспадающее, неопределенное, и словно нарисованные поверх – кисти рук, отдельно живые, тонко-спокойные. «Как на иконах» – подумал Степка и вспомнил «божественные» картинки в книгах, которые когда-то давно показывала ему Люба. В памяти всплыло и пряным медом вылилось с губ чужое, но торжественное и подходящее
– Мадонна…
– Степан, вы что-то сказали? И что же – Любочка? В доме от меня все скрывают, но я как-то знаю, что с ней опять что-то приключилось. Но это ведь ничего дурного? Вы расскажете мне?
– Любовь Николаевна не придет, – хрипло сказал Степка и опустил голову, не в силах смотреть. – Вы правильно, Камилла Аркадьевна, чуете: съехала она из Синих Ключей, уж больше двух месяцев тому как, и с тех пор ни слуху, ни духу. Ваши-то, знамо, беспокоятся, а у нас, в Ключах, дурного никто не думает. Что мы, Люшку не знаем?..
– Вот как… – растерянные пальцы забегали по кружеву оторочки.
– Я ваше письмо прочел, – сказал Степка и тут же стало ясно, как на ладони разложили – и вправду сошел с ума!
Что он себе подумал? На что осмелиться попытался? Как, каким макаром подступиться к этому, неземному уже, бестелесному существу? Что у него есть? Что он может? Ни сказать, ни сделать… Если бы кто за него…
Давно уже, заработав деньги плотогоном, покупал в калужских Гостиных рядах платок в подарок сестре, Светлане. Приказчик цыкнул металлическим зубом и заговорщицки подмигнул:
– Зазнобе небось? Знатный подарок! Желаете шикарно упаковать?
– Как это? – не понял Степка.
– А так, – ухмыльнулся приказчик. – Выйдет на гривенник подороже, зато красотищи в придачу – на целковый, не меньше.
– Давай! – решился Степка и приказчик на его глазах ловко, большим конвертом завернул плат в лист густо-синей бумаги со звездами, перевязал лентой и сверху накрутил ножницами не бант даже, а самую настоящую голубую розу…
Вот если б и нынче кто-нибудь взял его, Степкины чувства, упаковал их в красиво-ароматный, пригодный к употреблению такими, как Камиша и ее семья, сверток и поднес бы его Камилле Аркадьевне с соответствующими пояснениями. И тогда…
Что, собственно, тогда? Все – бред и морок. Напрасная, безумная затея. Что он, мужик-лапотник, мог понять и увидеть в этом письме? На что понадеялся? Оно ведь не для него писано, как и те брошюры из Лизиной стопки. Не для таких, как он. Слишком велика яма. Между ним и ею. Между его жизнью и ее смертью. Ничего не будет. Не будет ничего никогда.
И не в силах больше сносить Камишиного удивленного взгляда, неясных, но вдребезги разбитых мечтаний и собственной тоски, разрывающей нутро, Степка распластался на полу у ног девушки и не зарыдал даже, а завыл страшно, как воет попавший в капкан и смертельно раненный зверь.
Услышав его вой, Камиша прикрыла огромные глаза
– Степ, тебе не кажется, что плакать удобнее на кровати?
Степка подскочил невольно, потому что интонации в прозвучавшей реплике были совершенно Люшины.
Камиша рассмеялась:
– Я умею подражать. Это ведь не странно, правда? В моей жизни почти не было ничего своего… Хочу, чтобы ты знал: я рада, что ты прочел мое письмо…
«Хотя бы кто-то…» – не прозвучало (Камилла была слишком хорошо воспитана), но было услышано и принято Степаном без возражений. В Синих Ключах все с детства учились понимать такие вещи.
– Ты ведь нальешь мне вина? И еще вот эти капли…
Степка заметался, уронил стул, едва не смел столик…
– Я прилягу, пожалуй…
– Камилла Аркадьевна…
– Ты можешь называть меня Камишей, как все? Наверное, сейчас это было бы удобнее… Степа, а можно я тебя спрошу?
– Все что угодно, Камишенька, – сказал Степка.
– Это вот, сейчас, с нами – это приключение, да? – и почти жалобно. – У меня никогда не было приключений.
– Да, Камишенька, это самое настоящее, взаправдашнее приключение, – он прокусил нижнюю губу и с удовольствием слизал выступившую кровь.
Она протянула руку и дотронулась пальцем.
Он забрал ее палец в рот и осторожно его облизал – она же любит животных, это внушало надежду.
Глаза у Камиши радостно расширились – приключение продолжалось.
Кто бы знал, как он отчаянно боялся!
Она боялась в сто раз меньше – ей было нечего терять.
У него были жесткие волосы, как у терьера. Она теребила и ерошила их, как шерстку щенков.
У нее были пульсирующие синие жилки – на висках, кистях, на сгибах рук и ног. Он придавливал их языком – кровь останавливала свой бег, а потом возобновляла с удвоенной силой. Она была так худа, что он не только чувствовал, но и видел, как стучит ее сердце.
От страха сделать что-то не так и дикого напряжения у него сводило все мышцы, и он едва сдерживался, чтобы не завопить от боли.
Она быстро заснула от усталости, довольная вполне самым удивительным приключением в своей недолгой жизни.
Он встал и выпил все вино, съел все печенье, крошки смел на пол ладонью, а косточки от фруктов выплюнул в вазу с цветами. Простыню с кровати вытянул осторожно, смотал в клубок и сунул себе за пазуху.
Полусонную перенес ее в карету.
Луиза и Марсель смотрели испуганными глазами детей – Камиша умерла?!!
Он уверил их, что все в порядке. Они не поверили, потому что взрослые порядки всегда кажутся детям варварскими, несправедливыми и подлежащими исправлению немедленно после того, как вырастут они сами.