Танец с Хаосом
Шрифт:
Но я-то, черт побери, здесь при чем?! Это же чужие лошади, а не мои!
– Прикажете скотинку обустроить?
Я, перенервничав, едва не открыл стрельбу, схватившись за пистолет. Из пустой конюшни внезапно вывалился небритый, толстый и воняющий чесноком дядька в истрепанной шляпе-каталане, кожаных штанах и коричневой рубахе с подвернутым рукавом. За спиной мужика торчали двое парней примерно моего возраста – я сразу подумал, что они являются сыновьями небритого, больно похожи.
Ясно. Хозяин все-таки решил помочь. Эта троица – явление того же порядка, что Брюнхильда, мальчик Ханс, ухаживающий за слонопотамами,
– Да, конечно, – слегка запнувшись, ответил я толстяку, не обратив внимания на то, что говорил он по-русски. – Распрячь, накормить и все такое… Подожди, тебя как зовут?
– Пили бы вы поменьше, хозяин, – понимающе осклабился небритый и подмигнул великовозрастным отпрыскам. – Фридрихом именуют с самого рождения. Неужто Курта с Шульцем не узнаете?
Он указал на здоровенных сыночков, а я нервно кивнул.
– Да, как же, узнаю… В общем, работайте.
Орландо дожидался на крыльце, но я, нашарив в нагрудном кармане полупустую пачку сигарет, закурил и бессильно уселся на ступеньку. Наблюдал за работой Фридриха и потомства. Вот что значит – знать свое дело! Два десятка зубастых и разномастных скотин буквально за пятнадцать минут были освобождены от упряжи и загнаны в конюшню. Одинокие пушки нелепо громоздились средь двора в окружении фургонов.
Маленький Ханс выбрался из Эсмеральдиного сарая и поволок к черному ходу впечатляющий кувшин, наполненный молоком. Из-за дверей хлева выглянул Квазимодо, увидел, что опасности никакой, и деловито затрусил к луже – купаться. Потеснил свинью. Плюхнулся в самую глину и начал с наслаждением тереться боками.
Орландо, не сдвигавшийся с места, глядел то на мою сигарету, то на резвящегося в грязи слонопотамчика. Неизвестно, что его поразило больше.
– Табак? – наконец осведомился белобрысый знаменосец.
– Угу.
– Неужели прямиком из Вест-Индии? Это же безумно дорого! В баварском захолустье не знают, какой нынче год и при этом курят ароматное зелье Нового Света! Почему не трубка, но такая странная палочка?
– Последнее изобретение, – ответил я. – Табачную крошку не забивают в трубку, а заворачивают в тонкую бумагу. Хочешь попробовать?
– Дорого… – повторился Орландо, с завистью глядя на меня. – Во Франкфурте табак по сорок талеров за фунт, и то сырой.
– Бери бесплатно, подарок от фирмы. Мы же не во Франкфурте.
Остаток дня я посвятил работе с техникой. Пока Дастин и Брюнхильда напряженно возились с кормежкой и обустройством нежданных гостей, я взял кар и съездил в Комплекс. Пошарил на верхних уровнях, обнаружил вполне приемлемый плоский монитор, затем спустился до оружейного склада и прихватил еще две импульсные винтовки. Пригодится. Тем более что Черная Свора, несмотря на вполне серьезные и обоснованные предупреждения Дастина, вела себя крайне непринужденно.
Всего их было двадцать шесть человек. Четырнадцать мужчин, включая Орландо, семь девиц, легкое поведение которых меня обескураживало – среди прекрасной половины Черной Своры присутствовали как и совсем молодые распущенные барышни, так и вполне почтенные тетки тридцати-сорокалетнего возраста. Именно они и являлись мамашами пятерых детишек в возрасте от года до семи лет, путешествовавших со Сворой. Этакое громадное
Из всей разномастной шарашки, ходившей под рукой фон Цорна, я и Дастин прониклись симпатией только к четверым. К самому Альбрехту фон Цорну, человеку простому и незамысловатому, каковые качества выражались во вполне ясных любому человеку понятиях: недалекий, откровенный, преданный, дружелюбный и даже немножко честный. Цорн оказался младшим сыном какого-то безвестного германского барона, не получившим в наследство ни клочка земли, а посему избравшим ремеслом войну. Однако дворянское воспитание и древняя кровь делали свое дело – фон Цорн вовсе не казался напрочь отмороженным громилой, как большинство парней из его компании.
На втором месте после предводителя Своры стоял Орландо как мальчик из хорошей семьи, попавший в дурную компанию. По сравнению с Навигатором Орландо был просто кладезем знаний об эпохе, в которую нас занесло. Озорной, но незлобивый, приверженный фатализму юнец.
Третьим, естественно, был отец Иоганн – циник и стоик. По-современному – воинствующий пофигист. Он отлично понимал, что происходит сейчас в Европе (сейчас?! Тогда!!!), разумел, что вмешаться и ничего исправить он не сможет, а следовательно, напоминал мне и Дастину о нашем собственном положении.
Четвертая симпатия являла собой девицу лет двадцати семи, неженатую, но имевшую ребенка – бледную девочку по имени Ханна. Саму девицу звали Мелисентой, родом она происходила из Вестфалии, а прозвище носила «Божья Овечка», что в переводе на латинский звучало как «Агнус Деи». Это не совсем соответствовало ее характеру, но, как известно, прозвища дают от противоположного. Мадемуазель Мелисента прежде монашествовала в обители святой Клары Монтефалькской, но после того, как баварские ландскнехты (проходившие неподалеку с одной битвы на другую) мимоходом разгромили монастырь и лишили большинство монашенок ангелического сана путем вульгарного насилия, оставила прежнюю жизнь и с горя подалась в обозные шлюхи. Между прочим, девочка Ханна и была живой памятью о баварцах и последней ночи в тихой обители… Никогда бы не подумал, что такая бой-баба, как Мелисента, когда-то носила францисканскую рясу.
– Густав! Густав, ядро тебе в задницу! – вопила тонким, разрывающим слух голоском Овечка-Мелисента, попутно отвешивая затрещину тому самому забияке, которого обработал Дастин. – Ну давай разберемся, паршивец! Кто мне обещал сережки с топазами после штурма Люденшайда? И где десять талеров моей доли? Пропил, негодяй?
– Ты их еще не отработала, – лениво зевал громила, бросая красноречивый взгляд на декольте Овечки. – Герр Дастин, где тут у вас свободная комната с кроватью?
– Ах, не отработала?! – Девица уткнула руки в бока и угрожающе взглянула на обидчика. – Кто ко мне всю прошлую ночь подкатывал? Ребенку спать не давал?