Танец дыма
Шрифт:
Хочу, чтобы прохожий меня удивил. Я пойду за тем, чьё ближайшее будущее представится мне под тканью дыма. Я почувствую пожар, случившийся в нём недавно, и готова буду рассмотреть оставшееся в стеклянном блеске взгляда, защищающем нутро в качестве хрупкой и пока что далёкой стены.
В общем, я на месте.
DSCH
(Лучше кодов BACH и DSCH [1] для потока мысли не найти, сегодня я выбрала второй)
Интуитивное стремление облачать испытанное мной в реальности «нечто» в закономерность на этот раз подарило мне четыре звука, которые каждый день (и
1
DSCH – монограмма Д. Д. Шостаковича. Ее составляют четыре звука: Ре – Ми-бемоль – До – Си.
Идею дать литературную жизнь этому великому коду я обрела, послушав квартет Лютославского [2] . Тяжёлый, пустынный, скрипучий, порой до ломоты в костях одинокий и до одури пустой – ты теряешься в пределах намеченного пространства. Казалось бы, все параметры тебе даны, просто пройди путь, а так сложно. Я слушала это произведение впервые, потому было страшно. Вроде бы открываешь приятную дверь (новый такт), а там – неизвестность, пока не появится ещё пара звуков, отголосков знакомого прошлого и его правил. Хочется порой ощутить силу законов уже понятого, принятого, пропущенного через себя и успевшего полюбиться искренно. В общем, квартет довёл до температуры кипения моё эмоциональное состояние, желающее взорваться и оставить свои части на других.
2
Квартет Лютославского. Струнный квартет (1964) польского композитора В. Лютославского.
Каждый новый знак несёт в себе информацию к последующему и в то же время – предыдущему, без этой взаимосвязи не существовало бы пусть даже и пространства одного квадрата. Почему живёт «Чёрный квадрат»? Огромное количество знаков до времени его создания несло в себе подготовительную информацию. После создания знаки будут призваны отсылать нас к квадрату в нужное время, помогут не забыть и подготовить себя к новому. Эти знаки, может показаться, существуют в хаотичном порядке, так как возникают по своей воле.
Символ пытаются понять скорее не для радости своей жизни, а развлечения сознания. Загадка, дающая пищу уму, отбирающая одну клеточку пустоты из бездны. Клеточка наполняется вашей информацией, кислородом, цветом, который вы понимаете, она буквально вырывается из всеобщего контекста «паутины» пустоты и продолжает обитать в организме. Сложность в том, что порой хочется делиться находкой, и не знаешь, как лучше. Слово ли, звук, образ на сцене не сможет передать природную натуральность, воссозданную именно вашим нутром (тело, душа, энергия и т. д.).
Сегодня я расшифровала DSCH один раз. Мне хватило на несколько дней вперёд. Так случается порой с любым произведением искусства: хватает редкого с ним соприкосновения, так как влияние его энергии и заложенной информации нужно пережить (не важно, понравилось это событие или нет, в любом случае, всё это новое!)
Композитор врывается в устоявшийся порядок восприятия вашей жизни вами. Но раз он ворвался, значит, дверь была открыта, и работа миллиардов знаков хотела подвести к визиту гостя, настоящего человека, скорее, его идей и законсервированной им жизни в пределах не просто «пространства», а границ своего «я» в части пути. Комната, как одно произведение. Ваша квартира становится квартирой
Работа знаков никогда не прекращается. Иллюзия – сон. Веду повествование об очевидностях, и всё же.
Две встречи с людьми в разное время дают мне один звук. Эти звуки сами по себе независимы и в другой комбинации могут восприниматься иначе. Повторюсь, сегодня они открылись так. Почему? Знаки так подвели, сознание дышало подобным воздухом, близким к жизни подобных тактов. Уж это позвольте не анализировать (неподготовленное погружение в метафизику тождественно опьянению).
Тон. Колебания звука заставляют нас резонировать, то есть отвечать, выражаясь языком современных заимствований: мы делимся фидбэком, точно пищей, приготовленной под действием внутренней печи.
Комбинация DSCH экстравертна, она стремится наружу, так же как и сознание под её тяжестью. В начале такта первой строчки я находилась в автобусе, дальше – безжалостно была перенесена в поток уже несуществующих дней, с целью сделать их реальнее и значительнее. Я стремлюсь из автобуса наружу, а не наоборот. Самое интересное, это тот факт, что дни вылавливаются вдруг. Когда мы сидим у речки и в руках крепко держим удочку, мы не думаем о том, что сейчас клюнет рыбка такая-то под своим именем или иная (обратите внимание, живая, значит, и дни, которые прошли, где-то имеют место быть настоящими). Я же вообще призываю отпустить в конце концов всех рыб обратно в воду.
Те дни уже прожиты и скрыты природой воды. Процесс вашей рыбалки искусствен. Вы поймаете дни, но вне своей среды, они сдохнут. Чтобы не насыщать их осадком, отпустите. В Петербурге воды слишком много, и потому есть вероятность погрязнуть в каналах дней, они постоянно о себе намекают (видом, запахом, журчанием).
Так или иначе, я всегда возвращаюсь к анализу прошедшего и держу удочку наготове, мне мало что даёт рыбалка, но встретившись с рыбой, я говорю ей спасибо. Когда я занята ловлей, я нахожусь на одном месте – движения ноль. Просто наслаждаюсь общностью, масштабом водной глади, что содержит в себе прошлое. Суть в том, что существование не есть бесконечная рыбалка. А даже если она случается, то многим не достаёт сил её принять такой, какая есть, и потому берут с собой спирт, рабочий, замедляющий движение реки, жизни, всего прочего… «Медленно» – залог продления дня.
Но я сегодня всё видела и слышала так, как есть.
Почему четыре звука? Потому что в автобусе мне вспомнились восемь человек, так получилось. От одного звена (состоящего из двух полутонов) я переходила к следующему, видела закономерность, чувствовала, что приближаюсь к чему-то важному, а в результате осталась на улице – пришло время моей остановки.
Моё понимание монограммы DSCH в один из весенних дней, похожий на зимний.
Этюды.
Автобус наполнен помятыми людьми – на удивление. Вторник ведь, первая половина дня, самое безобидное, если удобно – девственное время, к тому же общественный транспорт, а куда ни посмотри, везде лица, точно скомканные салфетки. Нет, накануне праздника не было, этим объяснить всеобщее похмелье невозможно. Тогда что?
Я заняла место у окна в передней части салона. Довольно быстро мелькали здания и каналы. Аничков, Дом Елисеевых, Думские часы. Очень хорошо. Я обожаю путь из одной точки в другую, можно ничего не делать (и совершенно оправданно), только наблюдать за жизнью в Петербурге.
Остановка – зашёл маргинал. От него дурно пахло, лицо было кем-то побито, следы ещё не успели зажить, и он волок их за собой в салон.
«Только не ко мне, не ко мне» – повторяла я про себя. Тщетно – всё же сел.